И сожги за собой все мосты

      Как-то уж так исторически сложилось, что для Азирафеля проще простого укрываться в собственных мыслях, когда все идет наперекосяк. Думать о том, что он любит, что приносит ему радость в жизни, к чему жадно тянется сквозь будни – действие, что со временем уже превратилось в своего рода спасительный ритуал: привычный, естественный.       В последнее время – с тех самых пор, как в его уютные грезы о комнатах, залитых солнечным светом и заваленных книгами, упорно начали пробиваться образы одного конкретного человека, – этот ритуал начал сбоить и стал почти что испытанием. Менее умиротворяющим и более... будоражащим, даже распаляющим. А порой и рискованно для его самообладания насыщенным.       Но все же этого хватало, чтобы продержаться на плаву. Хватало, чтобы пережить день и вернуться домой, где его прежние фантазии постепенно вытеснялись вечерними посиделками перед коробками с едой на вынос, разогретыми остатками вчерашнего ужина, кипой папок из плотной бумаги и пугающим количеством ноутбуков.       Этого было достаточно – ровно до того момента, пока не стало недостаточно. Наступил день, когда скрываться в своем собственном сознании для Азирафеля больше не представлялось возможным. И да, как он всегда и боялся, это оказалось плохо – по-настоящему плохо.       На белой доске появилось новое фото. Все тот же почерк. Все то же место. Все такое же полное отсутствие улик.       Еще одна жертва. Только на этот раз им хотя бы было известно, как убийца на нее вышел.       – Он просто в открытую делает из нас посмешище, – доносится голос Габриэля откуда-то с дальнего правого угла комнаты. – И как это понимать, ребята? Что за херня, мать вашу, с вами происходит? Какого вообще хуя?       – Мы же с самого начала понимали, что он нас опережает, – подмечает Нина уже откуда-то слева от Азирафеля.       – Да нет, это уже не опережение – это тупо плевок в лицо, – отзывается стоящая справа от него Пеппер.       – Он хорош. Слишком, – бормочет Адам у Азирафеля за спиной.       Азирафель слышит все эти голоса, но не внимает ни одному из них. Он даже не в силах повернуть голову, чтобы дать понять, что осознает их присутствие. Все его внимание сосредоточено на белой доске и имени, выведенном под самой последней фотографией.       Ноги сами ведут его в ее сторону. Краем сознания он замечает, как вокруг него сгустилась гробовая тишина.       – Фелл? Есть какие-нибудь мысли? Добавишь хоть что-нибудь? – и ее снова нарушает Габриэль. Азирафель даже не думает реагировать.       Оказывается, все воспринимается иначе, когда жертва – не посторонний человек, не просто имя в отчете. За всю карьеру Азирафеля такое случилось с ним впервые. Все ощущается иначе, когда у него есть возможность вспомнить голос и то, как выглядели эти застывшие, навечно распахнутые глаза, когда в них еще была жизнь.       Все совершенно иначе, и это куда хуже.       Не то чтобы между Азирафелем и Белиндой Принс (всем известной как Би, 25 лет, управляющая бесплатной столовой в переулке на Ю-стрит, сирота с типичной судьбой для тех, кто вырос в этой части города; только Би пыталась вырваться, стремилась изменить ситуацию к лучшему, помочь людям, которым было еще хуже, оставить после себя след) были какие-то особые отношения. Они познакомились ровно неделю назад – детектив и потенциальный свидетель. Би тогда сказала ему, что он ей нравится больше, чем Адам.       А теперь Белинда Принс мертва. Ее тело нашли в бочке под скамейкой в восточной части парка Джорджтаун Уотерфронт с широко открытыми глазами, проколотыми металлическими скобами.       Азирафель отчетливо помнит звук ее голоса – на самом деле, это единственное, что в данный момент он слышит и на чем фокусируется, поскольку сумбурный хор голосов его коллег, перекрикивающих друг друга, не дает ему хотя бы на секунду прикрыть глаза.       – ... Вас точно не пасли? Ни наблюдения, ни хвоста не было? Или, может, и то, и другое сразу?       – Сержант, Адам же уже говорил, что проверил...       – Тогда может объяснишь мне, Мунчайлд, как же, блять, так вышло, что наш единственный возможный свидетель лежит сейчас в морге?       – Мы все работаем над тем, чтобы выяснить это.       – Ну так работайте, черт возьми, лучше!       – Ой, да заткнись ты уже, Уорд. – Азирафель вскидывает голову, услышав нехарактерное для Нины замечание. Обычно никто не осмеливается затыкать сержанта Габриэля Уорда, хотя многие об этом мечтают. Все-таки формально он все еще их начальник. Однако Нина, похоже, решила пересмотреть правила. – Серьезно, просто заткнись хоть на секунду. У нас у всех крыша едет от перегруза, мы вконец задолбались и, блять, еле держимся на ногах. Твой ор ни хрена не поможет. Нам всем и так ясно, насколько все плохо. Так что, пожалуйста, умоляю тебя, закрой свой гребаный рот к чертовой матери.       Наступившая после этого тишина кажется еще громче, чем раскатистый голос Габриэля – тот даже сам потерял дар речи. Единственный звук в комнате – это глухое «да пошло оно все»‎, что Нина бормочет себе под нос, и стук двери, закрывшейся за ее спиной.       Азирафель двигается на автомате.       – Я пойду за ней, – это первые слова, что он произносит с тех пор, как Габриэль прикрепил фотографии Белинды Принс к белой доске.       – Стоять, Фелл, не так быстро, – резкое движение Азирафеля выводит его начальника из ступора. На его лице самое серьезное выражение, которое Азирафель когда-либо там видел. – Ты был за старшего офицера на той встрече. Я хочу знать, как все было – от и до.       Они задавали вопросы. Би им не доверяла, но все же не отмалчивалась, не уходила в глухую оборону – отвечала так, как могла. Предоставила им нужный список. Сказала, что он ей нравится больше, чем Адам. Теперь она мертва.       – Би ничего не знала, – отвечает он после небольшой паузы. – Все остальное изложено в моем отчете.       Габриэль говорит – вернее, орет – что-то еще, но Азирафель уже на полпути к двери. Он даже не пытается прислушиваться – ему все равно. Сейчас ему нужно выбраться на воздух, и нужно найти Нину.       Он точно знает, где ее искать. В здании 23-го участка есть только одно место, о котором не известно никому, кроме Азирафеля и Нины: когда-то давно, когда оба еще были просто офицерами – моложе и счастливее, – они случайным образом обнаружили рядом с хранилищем улик небольшую комнатку, куда обычно никто не заглядывал – по всей видимости, чей-то старый, давно заброшенный кабинет. Идеальное убежище для случаев, когда нужна передышка или когда люди начинают чересчур выматывать.       Азирафель осторожно приоткрывает узкую дверь, стараясь не привлекать к себе внимания, и сразу же замечает Нину – та сидит на полу, привалившись спиной к стене, с закрытыми глазами.       Любой другой человек сказал бы, что она расслаблена.       – Ну ты даешь, конечно, – говорит Азирафель.       Он морщится, прежде чем опуститься рядом с ней (пол просто в отвратительном состоянии).       Нина фыркает, все еще не открывая глаз.       – Пора искать укрытие получше.       Азирафель только хмыкает в знак согласия. И прокручивает кольцо (еще одна вещица, унаследованная от бабушки) на мизинце – привычка, что выработалась на нервной почве, но почему-то успокаивает.       – Этот урод меня просто вымораживает.       Азирафель улыбается. В порыве ему хочется сказать, что Кроули вечно твердит то же самое. Но разумная часть мозга тут же осаживает его, подсказывая, что момент сейчас для этого явно неподходящий.       – Сегодня он и вправду вел себя крайне омерзительно.       – Ты же половину времени вообще где-то в облаках летал. Пропустил все самое интересное.       Азирафель кивает. Он всегда умел выключаться в критических ситуациях. Иногда этот навык играл ему на руку, а иногда, наоборот – доставлял массу неприятностей. Его психотерапевт не в восторге от этой способности, она считает ее вредным механизмом, но Азирафель не очень-то прислушивается к ее рекомендациям.       – Теперь-то ты веришь мне, что это кто-то из своих? – спрашивает Азирафель. Он снимает кольцо и крутит его в руках, пока оно не выскальзывает, с цоканьем падая на пол. Он поднимает его и снова начинает вертеть.       – Честно? Я в диком ужасе. А я этого чувства не испытывала уже, не знаю, лет десять, наверное, – Нина открывает глаза и теперь смотрит на Азирафеля со страдальческим выражением.       – Мой психотерапевт сказала бы, что у тебя эмоциональная непроходимость, – пытается пошутить он. Нина хмурится еще сильнее.       – Я серьезно, Азирафель. Никто не знал имени Белинды Принс, кроме людей в этой комнате, нашей команды и... – она еще даже не успевает договорить, как Азирафель уже напрягается, инстинктивно отстраняясь.       – Нет, – отрезает он холодным тоном.       – А что мне еще, по-твоему, остается думать? – отвечает Нина, теперь уже жестче. – Я вообще-то детектив, помнишь? Наблюдаю, сопоставляю, прихожу к...       – Он был со мной. – Обсуждение этого не входило в планы Азирафеля. Он сюда друга пришел поддержать, а не оправдываться. Наверное, наивно было полагать, что для них это уже пройденный этап. – Последние несколько вечеров он был со мной, или я – с ним. На момент убийства у него есть алиби.       Нина, надо отдать ей должное, с ответом сразу не бросается. На мгновение она задумывается, а затем выдыхает, медленно и плавно. Ее глаза снова закрываются.       – Задавать такие вопросы – моя работа. И я хорошо ее знаю.       Если Азирафель ненадолго поставит эмоции на паузу и трезво посмотрит на происходящее – Нина действительно права. В этом ведь и заключается суть ее профессии – вернее, их обоих – смотреть на вещи критическим взглядом, анализировать имеющиеся доказательства, выстраивать логические цепочки и делать обоснованные заключения.       Нина определенно права, да. Но стоит лишь на секунду представить, что она всерьез допускает мысль о Кроули как о подозреваемом, – и у него по коже ползут мурашки. Хотя это все равно не отменяет того факта, что она права. Азирафель просто очень обидчив и слишком остро реагирует, когда дело касается его... ну, Кроули.       – Ты не обязана ему доверять, – все еще осторожно начинает он, – но он хороший человек, Нина. Он хочет поймать его так же сильно, как и мы.       Нина издает недоверчивый смешок.       – Да ладно? С чего бы вдруг ему самому хотеть прикрыть вашу лавочку с ежедневными свиданками?       Азирафель замирает. И ничего не отвечает.       Он ведь так и не рассказал Нине о своем возможном уходе. Не сказал, что это дело, вероятно, станет для него последним. И уж точно, определенно, без тени сомнений, и словом не обмолвился о том, что обещал Кроули подумать о своем уходе.       (Хотя не то чтобы ему нужно было думать об этом. Решение было принято в тот самый момент, когда он почувствовал прикосновение чужих губ к своей макушке. А возможно, еще в самый первый раз, когда эти холодные длинные пальцы переплелись с его всегда теплыми. Теперь оставалось лишь признаться в этом самому себе.)       Видимо, он молчит слишком долго, поскольку теперь Нина, широко распахнув глаза и чуть приоткрыв рот, всматривается в его лицо так, словно изучает какой-то новый биологический вид.       Азирафель морально готовится к худшему: он ожидает криков, очередных плевков в лицо (не исключено, хотя, конечно, и печально), ну или на крайний случай укоризненного толчка в грудь.       Но ничего из этого не происходит. Нина выдыхает тихое «‎даже так»‎ и наклоняет голову, явно что-то прикидывая под другим углом.       – Знаешь, Фелл, а ты действительно темная лошадка.       Азирафель хмурится.       – Что ты имеешь в виду?       (Он прекрасно понимает, что она имеет в виду. Знает, что она уже каким-то образом обо всем догадалась. Это ее сверхъестественная способность – видеть его насквозь, как никто другой, читать его мысли, как открытую книгу.)       – У меня тоже был секрет... несколько лет назад, – начинает она, и по перемене в ее голосе Азирафель понимает, что это пролог к какой-то истории. Он немного оттаивает, приваливается к стене и придвигается чуть ближе. – Ее звали Мэгги. Я никого так сильно не любила, и никогда больше не полюблю.       Азирафель пытается заставить свой рот не раскрываться чуть ли не силой, но получается у него так себе. За все годы их знакомства Нина ни разу ни о ком не упоминала. Он уже даже начал думать, что она просто не пытается в отношения, что в принципе не интересуется людьми в таком плане – и принимал это.       – Ты мне никогда не рассказывала.       – Это же был секрет, – снова повторяет она. Ее взгляд опускается вниз, сосредотачиваясь на своих подрагивающих пальцах. – Она была такой... чистой. Светлой, доброй – все самое лучшее в этом мире. И я не хотела, чтобы она вообще приближалась к этому месту, поэтому и скрывала ее. Даже от тебя. Прости.       Азирафелю обидно и, честно говоря, даже немного злость берет. Но с другой стороны, он ведь и сам поступил точно так же. Да, конечно, у них с Кроули все посложнее – их отношения под запретом буквально на законодательном уровне, но сути это не меняет. Он тоже никогда и не заикался о ком-то особенном и важном.       – Я не в том положении, чтобы осуждать тебя за это решение.       Нина хмыкает.       – Это точно... Моя Мэгги. Она ненавидела эту работу – риск, опасность, насилие, весь этот ужас. Постоянно уговаривала, твердила, что мне нужно уходить, что мы могли бы с ней уехать куда-нибудь вместе, начать все заново, только вдвоем. А я... а я все кормила ее обещаниями, что, мол, вот это вот дело точно будет последним – а потом появлялось новое, и я не могла его бросить, поэтому все так же продолжала обещать, а она все так же продолжала ждать.       Они оба замирают в тишине. Азирафель ведь тоже детектив, и знает последующее развитие событий. Он не решается произнести ни слова, боясь, что голос сорвется.       – И вот в один прекрасный день ждать она перестала – не то чтобы я когда-либо винила ее за это, – затем она смеется, и это слишком похоже на сдавленный всхлип. – Я называла ее ангелом, веришь, нет?       Азирафель снова роняет кольцо, но в этот раз даже не пытается его поднять.       – Господи боже.       Теперь он понимает, почему Нина так бесилась из-за него и Кроули. Дело было не только в этике, законах и правилах. Ее раны все еще не зажили – это просто было напоминание. И окажись он на ее месте... ну, определенно сделал бы что-нибудь очень радикальное.       – Примерно представляешь, да, каково мне было, – Нина наклоняется и поднимает кольцо, которое Азирафель только что уронил. Она обращается с ним осторожно, с гораздо большей бережностью и заботой, чем Азирафель мог ожидать от своей подруги – от своей злой, ворчливой подруги с суровым взглядом и вечно угрюмым прищуром, к которой он, вероятно, никогда не был ближе, чем сейчас – сидя на грязном полу пыльного кабинета. – Если ты правда надумал – не тяни, – говорит она, вкладывая кольцо в раскрытую ладонь Азирафеля. – Ты и понятия не имеешь, как сильно меня это напрягает... Но я видела, как вы двое смотрите друг на друга. Это... мне это знакомо. Так что если уж решился – вперед. Не жди. И не оглядывайся.       Азирафель сжимает пальцы вокруг кольца. И задается вопросом, а были ли они с Ниной настоящими друзьями до сегодняшнего дня.       – Спасибо, – говорит он, когда Нина уже начинает подниматься на ноги. – И мне жаль.       Она отмахивается от него – неопределенный жест, который является стандартным для детектива Золаи. Еще вчера Азирафель назвал бы это пренебрежением, а сейчас – барьером, способом выстроить границы и защититься.       Нина выпрямляет спину и протягивает ему руку.       – Твой парень прав. Этот человек куда опаснее, чем мы с тобой думали.       Азирафель поднимается следом, пытаясь отряхнуть пыль со своих брюк. Он кивает.       – Нужно понять, как ему все время удается нас переигрывать.       Азирафель – эгоист. Он и так об этом знал. Причины и мотивы, побудившие его раскрыть это дело, были продиктованы далеко не состраданием – и никто из тех, кто привык приписывать ему исключительно благородные качества, никогда бы о них не догадался. Однако оставаться беспристрастным – это часть его работы. Если бы он впускал в свое сердце каждую жертву, давно бы уже слетел с катушек.       Только Белинда Принс – совсем другой случай. Он не знал ее, но в то же время и знал. Он помнит звук ее голоса, помнит, как ее взгляд пронизывал его насквозь, помнит, что за жесткой манерой поведения скрывалось безусловно доброе сердце.       Белинда Принс пошла на контакт с ним. Она попала в поле зрения убийцы из-за него. И теперь в его голове звучит голос – тихий, но очень настойчивый, который повторяет одно и то же: сейчас она лежит на холодном столе в морге по его вине. Он совершил ошибку, что-то проглядел, где-то просчитался. Каким-то образом его перехитрили, и это стоило Би жизни.       – Мы обязаны найти его.       Он в долгу перед Би. Перед всеми предыдущими жертвами. Перед Ниной и остальной командой, которые возвели его на некий пьедестал в этом деле. Перед Кроули и его неугасаемой слепой верой. Перед самим собой, в конце концов.       Уже взявшись за ручку двери, Нина наклоняет голову в его сторону:       – И даже не начнешь отпираться, что он твой парень?       – Ой, иди уже.

***

      Дело в том, что... что. Он не должен был рассказывать об этом Кроули.       Нет, ну вообще-то, конечно, должен был. Просто подбирать слова следовало более осторожно. И, может быть, еще немного потянуть с этим.       Потому что теперь Кроули очень его нервирует.       – Все, хорош, с этого момента ты работаешь из дома. Пошли они на хуй. Все поголовно. Им надо – пускай, блять, сами и таскают тебе все сюда. Ноги твоей в этом гадюшнике больше не будет. И даже дорогу туда забудь.       Азирафель, сидя в кресле напротив, закатывает глаза и делает глоток чая, всеми силами заставляя себя сохранять спокойствие.       – Советую тебе прокрутить эту фразу в голове еще раз и хорошенько подумать, как она звучит со стороны.       Кроули продолжает выхаживать туда-сюда. Если так пойдет дальше, очень скоро он протрет дыру в ценном для Азирафеля ковре.       – Ой, ты давай, блять, только с этим не начинай, ладно. Нехер тут в меня тыкать своими двумя сотнями магистерских дипломов по психологии, детектив.       Азирафель фыркает.       – Мне и диплом никакой не нужен, чтобы сказать тебе, что ты ведешь себя как полоумный.       Дело в том, что Азирафель прекрасно знал, что Кроули именно так и отреагирует на Белинду Принс. Он ведь тоже понимал, что никто, кроме него самого и людей из команды Азирафеля не знал ни ее имени, ни ее роли в расследовании.       К осмыслению чего, по правде говоря, Азирафель сам пока что даже не приступил. Масштаб последствий такого рода информации для него сейчас просто непосилен.       – Мне кажется, ты не совсем понимаешь, что это на самом деле значит.       – А мне кажется, я понимаю все куда лучше, чем это кажется тебе, – Азирафель одним глотком допивает чай и делает еще один глубокий вдох. Он не хочет злиться, правда. Но у него действительно выдался ужасный день, а Кроули своими метаниями, пыхтением и дерганьем за волосы только все усугубляет. – Речь идет о моей команде. О людях, в чьи руки я буквально вверил свою жизнь...       Кроули резко останавливается, его покрасневшие глаза фокусируются на прищуре Азирафеля. Выспаться Кроули бы точно не помешало.       – Вот именно!       – Да, вот именно!       – Что-то мне подсказывает, что мы с тобой в «‎вот именно»‎ очень разный смысл вкладываем.       Азирафель вздыхает. Он сбился со счета, сколько уже раз это сделал. А на часах ведь еще и восьми нет.       – Мне необходимо найти его, Кроули. А значит – необходимо вкалывать вдвое больше и вдвое усерднее.       Кроули открывает рот, потом снова закрывает его с такой силой, что слышен щелчок зубов. Он шумно выдыхает через нос, как разъяренный бык.       – Азирафель, послушай себя: ты сейчас заявляешь мне, что просто опросил человека, о котором знали только ты, я и остальные члены твоей команды – и теперь этот человек мертв. Вот скажи мне, пожалуйста, давай, скажи, ну как, по-твоему, я должен на это реагировать?       Азирафель прилагает титанические усилия, чтобы не сорваться. Честно. Он даже делает дыхательные упражнения. Но суть в том, что ведь ему-то всего-навсего хотелось немного утешений и поддержки, как бы глупо сейчас это ни звучало. Он не хотел больше думать ни о серийном убийце, ни о собственных проколах на работе, ни о явном предателе в своей команде, ни о Белинде Принс. Ему нужен был Кроули, и нужны были утешения.       А в результате вместо этого он получает только очередные споры, крики и напоминания о том, как сильно накосячил – будто он сам этого не знает, будто...       – Будто чувство вины и так не разъедает меня изнутри.       Проклятье. Он сказал это вслух, да?       – Черт, – Кроули тут же меняется в лице.       Да, он сказал это вслух. Какой молодец.       – Блять... я придурок... ангел, прости меня... я не хотел...       Азирафель вскидывает руку. Вдобавок ко всему ему сейчас только жалости не хватает.       – Нет, не надо, все верно. Ты прав. Я просто опросил человека – и теперь она мертва.       – Я не это имел...       – Я не очень хорошо справляюсь со своей работой, у меня ничего не выходит, – перебивает его Азирафель. На лбу у него выступает испарина, а картинка перед глазами уже начинает терять четкость. – Можешь не говорить, я и сам все прекрасно понимаю. Белинда Принс мертва, убийца все еще на свободе и, вероятно – нет, скорее, даже определенно – связан с кем-то из моей команды, а я по-прежнему знаю не больше, чем неделю назад.       Ему нужно перевести дух. Он не может позволить себе расклеиться у кого-нибудь на глазах. Подобные срывы предназначены только для четырех стен его спальни, у которых нет ни глаз, ни ушей, ни осуждений.       – Ну так я же здесь именно для этого, если что, – говорит Кроули, и его голос звучит так нежно, что Азирафель едва справляется с собой. – Будем разбираться, копать глубже – докопаемся до сути. Начиная с сегодняшнего вечера, мы...       – Я хочу побыть один, – говорит Азирафель. – А он вообще-то не хочет – совсем нет. Он просто чувствует, как у него сбивается дыхание и щиплет глаза, а он не может позволить Кроули увидеть это. Он вынужден остаться один. – Прямо сейчас я хочу поработать над этим делом сам.       – Нет, не хочешь.       И вот тогда становится проще – легко позволить панике разжечь гнев. Именно об этом он первым делом заговорил на терапии.       Опять-таки, пациент из него никудышный.       – А тебе-то откуда знать, чего я хочу? Еще десять минут назад ты вообще не хотел выпускать меня из этой квартиры!       Кроули морщится.       – Согласен, перегнул, но я же...       – Я хочу заняться своей работой. Один. Без всяких лишних помех.       Кроули на провокацию не ведется.       – Это случилось не по твоей вине, Азирафель.       Азирафель отворачивается. Это неуважительно, может, даже по-детски – поворачиваться спиной к Кроули, который всего лишь пытается, но он все равно делает это. Иначе ему никак не удастся скрыть то, как его трясет.       – Прошу, уходи.       – Думаешь, ты тут один людей читать умеешь? – голос Кроули звучит гораздо ближе, чем раньше. Азирафель сосредотачивает взгляд на книжных полках перед собой, сквозь мутную пелену в глазах пытаясь разобрать хотя бы пять названий. – Никуда я не пойду. Я тебя вот так не оставлю, даже не надейся.       – Так ты действительно собрался держать меня под замком, да? – не сдается Азирафель. – Я все время что-то упускаю, люди продолжают умирать – ты же мне сам так любезно об этом напомнил, а теперь еще не хочешь, чтобы я продолжал делать свою работу...       – Не заставляй меня снова извиняться. – Книги перед ним сменяются лицом Кроули. Должно быть, он передвинул чертово кресло, чтобы загородить собой обзор. – Послушай, мне же херню какую-нибудь сморозить – как два пальца. Я просто... пойми, я же... если с тобой что-нибудь... если хоть волос упадет с...       – Меня не нужно опекать, я в состоянии себя защитить! – огрызается Азирафель, и, несмотря на все его старания, предательская слеза скатывается по щеке. Он чуть откидывает голову назад в попытке удержать остальные. – Я занимался этим десятилетия – еще задолго до твоего появления. Я могу о себе позаботиться.       – Не спорю.       – И я тебе не... не какая-нибудь девица в беде...       – В платье ты бы выглядел шикарно.       – Это совсем не смешно. – Еще одна слеза. Прекрасно. Как раз этого он и хотел. – Ты должен дать мне заняться своей работой. Пожалуйста, уходи.       Кроули только вздыхает.       – Не ты в этом виноват, – каким-то образом он оказывается еще ближе. Азирафель улавливает знакомый аромат лаванды. – Ты ее не убивал.       Плечи Азирафеля опускаются. Он устал – он в этом состоянии уже много лет.       – У меня сейчас нет на это сил.       – Ты ни в чем не виноват, – шепчет Кроули, и он близко, слишком близко – настолько близко, что их носы почти соприкасаются (снова), и если Азирафель просто чуть-чуть наклонит голову...       – Пожалуйста, остановись. Я не смогу, если ты... боже, я ведь и правда не смогу... черт.       А потом Кроули целует его. Или это он целует Кроули – Азирафель точно не уверен. Все, что Азирафель знает наверняка – губы Кроули на его губах, руки Кроули на его щеках, грудь Кроули вплотную прижимается к его груди.       И он целует его в ответ – он ничего другого больше сделать не может. Его мозг просто отключается, руки (все еще дрожащие) сами поднимаются вверх по спине Кроули и запутываются в коротких волосах на затылке, а губы слегка приоткрываются, углубляя поцелуй чисто инстинктивно. Он даже не отдает себе в этом отчета – все мысли в голове сводятся к пульсирующему бесконечному циклу Кроули-Кроули-Кроули, им движут только эти ощущения, обжигающие изнутри: страстное желание, жажда, настолько глубокая, что начинает казаться осязаемой.       Ладони Кроули все так же покоятся на его щеках – их прикосновение такое легкое, что почти щекочет. Он будто растворяется в объятиях Азирафеля, продолжая тянуться к нему ближе, чем это физически возможно – как будто того, что есть уже, все еще недостаточно. Азирафель и сам подается губами навстречу, раскрывает рот чуть шире, впускает его глубже, и в ответ на это слышит звук, который будет прокручивать в своей голове месяцами.       Это совершеннее совершенства. Кроули идеален – на вкус как сигареты и кофе, а Азирафель ненавидит и то, и другое, но почему-то сейчас это сочетание опьяняет. Он хочет напиться этим напитком до беспамятства, хочет впитать все до последней капли. Хочет делать это – только это, – до конца своих дней. Сложно представить, как ему вообще удалось прожить сорок пять лет своей жизни, не целуя Кроули; перспектива одноразовой акции – слишком невыносима, чтобы даже думать о ней.       Никто из них не пытается остановиться, прервать поцелуй – даже когда Азирафель чувствует, что все дальше пятится назад. Наоборот, Кроули, кажется, взял себе за цель исследовать, прочертить своим языком каждый миллиметр его рта, губ и подбородка – да и не то чтобы Азирафель видит хоть один повод мешать ему. Он только еще сильнее прижимается, медленно скользит ладонями по спине Кроули, пока не останавливается между лопаток, теперь оглаживая кругами, подстраиваясь под плавный ритм их переплетенных языков и совместных глубоких вдохов. Пальцы Кроули тем временем зарываются в его волосы, перебирают пряди, слегка тянут – мягко, с тем самым идеально подходящим нажимом, чтобы у Азирафеля подкосились колени, а все тело откликнулось легкой дрожью.       Под этим напором Азирафель отступает еще на шаг, потом еще на один, пока спиной не натыкается на книжную полку. Несколько книг с глухим стуком падает на пол, и этот звук заставляет их обоих одновременно вздрогнуть.       И тогда они отрываются друг от друга. Азирафель резко распахивает глаза, сталкиваясь взглядом с взъерошенным Кроули перед собой: его рыжие волосы торчат в разные стороны, губы влажные и блестящие от слюны, а глаза – затянутые пеленой и немного слезятся. Потрясающе. И он это сделал. Он все-таки это сделал.       То единственное, чего не мог. То единственное, чего клялся никогда не делать.       – О господи.       Взгляд Кроули отчаянно мечется по всему его лицу. И Азирафель понимает, что выдержать этого не сможет.       – Ангел, я...       Поэтому Азирафель сбегает – это у него получается лучше всего, когда не выходит с чем-то справиться, особенно с чувствами. Он закапывает их как можно глубже, тем самым неизбежно превращая в бомбу замедленного действия, что обязательно взрывается, когда рано или поздно всплывает на поверхность, разрушая, уничтожая его самого и всех остальных вокруг. По этой причине он и сбегает.       Он уже наполовину скрывается за дверью своей спальни, когда шепчет:       – Тебе нужно уйти, – и после не оборачивается, чтобы узнать, не хочет ли Кроули добавить что-нибудь еще.       Впрочем, добавлять здесь, по сути, больше нечего.       Спустя несколько минут (или секунд, или часов – черт его знает) он слышит, как открывается его входная дверь, а затем с грохотом захлопывается.       Азирафель утыкается лицом в подушку и наконец-то дает волю чувствам.

***

      «Ну надо же. ‎А я-то наивно думал, что нельзя напортачить еще больше, чем ты уже – ан нет»‎.       Ну разумеется. Чего и следовало ожидать.       Азирафель даже не помнит, как заснул. Он только помнит, как всхлипывал в подушку, будто какой-то безответно влюбленный школьник. И как залил в себя три чашки чая, чтобы перебить привкус Кроули на языке. И как дважды принимал обжигающе горячий душ, пытаясь унять дрожь в теле.       Ничто из этого не помогло, поэтому он просто отправился спать.       А сейчас к нему снова пожаловал отец.       «‎Игнорируешь меня, мальчишка? Надеешься, что и от меня тоже сможешь улизнуть?»‎       – Ты ненастоящий. Ты всего лишь плод моего воображения. Изощренный способ, которым подсознание решило меня наказать.       «Тебя этому учили в твоих элитных академиях?»‎       – Вообще-то да. И ты же сам оплачивал мое обучение, забыл? Лишь бы я попал в твой драгоценный департамент.       «‎И почему ты все еще там торчишь? Все так же удобно винить покойников в своих бедах?»‎       – Ну все, замолчи. Ты уже начинаешь говорить как какой-то злобный психотерапевт.       «‎Только посмотрите, какая, черт возьми, чувствительная принцесса выискалась. Ты бы еще юбку надел»‎.       – Вот теперь узнаю тебя. Гомофобия. Как оригинально.       «‎О, да хватит уже скулить, мальчишка. Вон сколько соплей – а толку? Даже какого-то мужика удержать не способен»‎.       – Да, именно, угадал. Не способен удержать одного конкретного. А давай-ка ты лучше вернешься к старым добрым оскорблениям в мой адрес?       «‎Сплошные оправдания и отговорки. Ты ведь у нас мастер выдумывать всякую чушь. Всегда пускаешь пыль в глаза лишь бы замаскировать собственную никчемность»‎.       – Ты что же это, отец мой дорогой, предлагаешь мне плюнуть на твои священные законы? После того, как я всю свою жизнь следовал этим правилам? После того, как мне пришлось закопать эту часть себя так глубоко, что теперь я не могу испытывать чувства, не разрушив чью-то жизнь?       «‎Ну вот, опять за старое. Вечно все вокруг виноваты, кроме тебя самого. Только вот незадача – сбежал-то не я»‎.              – Но это ты научил меня бегать.       «‎Меня здесь больше нет. А ты все еще мной одержим. Пора бы уже двигаться дальше, чертов неженка»‎.       – Так я пытаюсь!       «‎Тогда не сиди сложа руки, начинай сопротивляться. Господи боже. Тебе все разжевывать нужно что ли?»‎       – Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое.       «‎Прекращай быть жертвой, Азирафель. Борись. Дай отпор»‎.       Азирафель открывает глаза. На часах два часа ночи, он весь мокрый от пота, а кожа на лице жжет и чешется от высохших слез. Во рту у него все еще ощущается вкус кофе и сигарет, а в ушах эхом отдается голос отца.       Но самое ужасное в этом всем то, что тот прав.

***

      Весь следующий рабочий день проходит как в тумане. Но все же они хоть немного сдвигаются с мертвой точки.       Пеппер удалось отследить мобильный телефон Белинды Принс и восстановить ее последние передвижения. Только данных оказалось не так уж и много, особо не разгуляешься: последние два дня – это просто петля из «‎дом-бесплатная столовая-паб-дом» ‎и так по кругу.       Но тем не менее это уже своего рода регулярность – повторяющийся маршрут. И убийца наверняка изучил его заранее.       Как и в случаях до, камеры в районе, где жила Би, и у столовой ничего не зафиксировали. Однако на этот раз у Нины, кажется, получилось за кое-что зацепиться.       – Этот синий седан мелькает через день на одном и том же светофоре, в одно и то же время, в двух кварталах от столовой, – она прикрепляет кадры с камер наблюдения на белую доску. – Но что интересно: каждый раз с разными номерными знаками.       – Значит, это не одна и та же машина.       Азирафель буквально чувствует, как Нина закатывает глаза.       – При всем уважении, сержант, но по-моему, мы можем не сомневаться в его умственных способностях – вряд ли бы он не догадался менять номера, чтобы нигде не засветиться. Абсолютно идентичный автомобиль, в одно и то же время, по одной и той же траектории – слишком уж подозрительное совпадение.       – Плюс ко всему, – добавляет Пеппер, – это, по сути, единственная зацепка, которая у нас сейчас есть. Будем, конечно, и дальше просматривать записи с камер, вдруг повезет выцепить его физиономию или еще хоть какую-нибудь деталь, что выведет нас дальше.       Габриэль вздыхает, проводя рукой по лицу.       – Ладно, давайте так: на всякий пожарный объявите в розыск все засветившиеся номера. Пускай будут на контроле, – он подхватывает со стола свой значок и кобуру. – А я тогда к капитану. Он с меня три шкуры спустит, если я никаких новостей ему не принесу.       Губы Азирафеля начинают шевелиться прежде, чем его мозг успевает включиться в процесс и осознать происходящее (прямо как когда... так, стоп, нет, туда он точно лезть не будет):       – Сержант, позвольте напомнить вам о необходимости полной конфиденциальности.       Комната замирает. Даже Пеппер прекращает яростно стучать по клавиатуре. Сейчас можно было бы услышать, как падает булавка – и это в самом оживленном и шумном отделе департамента.       – Я как-нибудь без твоих напоминаний обойдусь, Фелл, – отвечает Габриэль ледяным голосом.       Многим людям Габриэль кажется пугающим: высокий, широкоплечий, чрезмерно самоуверенный – типичный коп, среди которых вырос Азирафель. Собственно, именно по этой причине Габриэль Уорд больше не производит на Азирафеля должного впечатления.       Вдобавок ко всему, Габриэль объективно и официально – полный идиот. А Азирафель уже слишком устал обращать на это хоть какое-нибудь внимание.       – Безусловно, сержант, – говорит он с максимально миролюбивым видом. – Приятной вам встречи.       Если бы только взглядом можно было убивать, думает Азирафель, когда Габриэль вылетает из комнаты. Пеппер следом тихонько присвистывает, а Нина бросает на него неодобрительный взгляд. Адам все это время молчит. Вся эта история с Белиндой Принс задела его сильнее, чем было ожидаемо. Азирафель, конечно, заметил это: необычная молчаливость, тяжелое сглатывание, нервное дерганье за волосы. Они с Адамом испытывают одинаковое чувство вины. Просто Азирафель уже давно научился не подавать виду.       Будь у него за плечами чуть больше двух часов сна и отсутствие самой чудовищной головной боли века, он бы что-нибудь сделал для паренька. Смог бы подобрать какие-нибудь подходящие, успокаивающие слова, дать какой-нибудь полезный совет; но в нынешнем состоянии максимум, что он может сделать – это похлопать его по спине и тихо сказать:       – Если очень нужно – можешь пойти домой. – Плюс один пункт в его длинный список сожалений.       Адам поднимает на него взгляд, словно внезапно очнувшись от какого-то глубокого транса.       – Спасибо, но я в норме, – и он лжет. – Я просто не ожидал, что это будет... вот так.       Азирафель кивает.       – Понимаю, – хотя, по правде говоря, Азирафель и сам этого не ожидал. Он не говорит Адаму, что с ним такое тоже впервые. Не говорит, что единственный, кому удалось отвлечь его от этого – один рыжеволосый с синдромом спасателя и нежными руками. Не говорит, что вот это как раз – тоже единственное, о чем он может думать сейчас, когда ему следует думать о чем угодно, только не об этом. Не говорит, что у него катастрофически плохо получается не думать об этом. – Ну ты держись, – вот что он говорит вместо этого.       Адам кивает ему в ответ.       – Обязательно. Работа помогает.       Поэтому они с головой зарываются в работу. Остаток дня пролетает, как это обычно и бывает, довольно быстро. Он не отходит от Пеппер и Нины, пока они методично сканируют записи со всех дорожных камер в округе – делает пометки, фиксирует данные, выписывает время и места появления подозреваемого, разбирает последние передвижения Би до тех пор, пока не может повторить ее маршрут от работы до дома с закрытыми глазами; потом помогает Адаму копаться в списках сотрудников столовой, выискивая хоть что-нибудь подозрительное; затем они с ним переключаются на Чикаго и Атланту – изучают все возможные точки пересечения, просматривают финансовые отчеты, пожертвования в благотворительные фонды, перелопачивают волонтерские организации.       Связь между этим только одна – цепочка убийств. Но они и так об этом знали, и толку от этого, соответственно, никакого.       В итоге, единственная реальная зацепка, которая к концу дня есть у них на руках – это тот синий седан. Самый обыкновенный, совершенно ничем не примечательный автомобиль, на котором номера меняют так же часто, как обычный человек – нижнее белье.       – Негусто, конечно, но, эй, это все равно больше, чем мы знали вчера, – подытоживает Нина, когда солнце за окнами уже опустилось за горизонт Вашингтона. – А теперь, молодежь, сворачиваемся и марш по домам. Отдыхайте. Завтра с новыми силами снова в бой.       Пеппер пытается поспорить, но Адаму каким-то чудом удается утащить ее прочь от целого дня, проведенного в обнимку с клавиатурой.       – Ты тоже иди домой, Азирафель. Видок у тебя тот еще.       Что, в общем-то, справедливое и обоснованное замечание. Сегодняшнюю рубашку он вытащил буквально из вороха одежды не первой свежести.       – Все хорошо, я посижу с тобой. – Он не может вернуться домой. Не может смотреть на кресло, которое все еще стоит на том же месте, куда Кроули его вчера передвинул. На книги, все еще валяющиеся на полу, потому что Азирафель так и не смог заставить себя поднять их. На свою неубранную постель – на этот беспорядочный комок смятых простыней и подушек, поскольку он всю ночь ворочался с боку на бок и снова и снова прокручивал в голове... Он не может. Просто никак не может. – Мне все равно больше нечем заняться.       Нина вздыхает, протяжно и раздраженно.       – А, ну теперь понятно, чего ты такой перекошенный.       Азирафель морщит нос.       – Благодарю.       – Азирафель, – начинает она, и за раздражением в ее голосе проскальзывает что-то еще – что-то, что звучит опасно близко к нежности, – я вчера разоткровенничалась с тобой не просто потому, что ты мне нравишься.       Мэгги. Ее ангел. Та, что ушла. Азирафель вздрагивает.       – Тебе нужно было выговориться.       – Нет же, дубина ты. Господи, несмотря на все твои миллионы дипломов, ты, честное слово, до абсурда бестолковый, – Нина вдруг улыбается, что настораживает куда больше, чем хмурый взгляд. – Послушай, ты мне дорог. Ты же, по сути, мой единственный друг – и еще вчера ты так тошнотворно сиял, что аж глаза резало, а уже сегодня выглядишь так, будто по тебе грузовик проехался. Несколько раз подряд.       – Ты когда-нибудь прекратишь меня доставать?       – Азирафель, – игнорирует его реплику Нина, – я рассказала тебе о своем самосаботаже, чтобы ты не повторял моих ошибок – не загнал себя на тот же путь.       Азирафель замирает, его брови поднимаются так высоко, что запросто могли бы поселиться в волосах, а по ощущениям внутри – как если бы он только что спустился после жестких виражей на американских горках.              – Ты ведь его терпеть не можешь, – ровным голосом говорит он. – Ты ведь хотела пристрелить нас меньше недели назад. С чего вдруг теперь ты... поддерживаешь?       – Хотела, да, и не исключено, что в любой момент снова могу захотеть – если вы оба будете действовать мне на нервы. Но всю прошлую неделю я наблюдала за тем, как в глазах моего друга светится настоящая жизнь, так что я, пожалуй, попробую смириться с... незаконной стороной всего этого, – последние слова она произносит шепотом, доказывая, что в ней все еще осталась хоть капля приличия. У стен ведь, как известно, есть уши и все такое.       Тем не менее, Азирафель все равно шикает на нее.       – Да, давай, еще громче покричи, вдруг не все услышали!       – Так ты же сейчас сам шипишь на весь офис. – Тоже верно. Азирафель по-честному краснеет. – Ладно, в общем, все, ноги в руки и выметайся уже отсюда. Разберись со всем этим трауром на лице, – бурчит Нина и следом кривится. – Да, и, бога ради, с этим запахом тоже. Дышать же невозможно.       Азирафель, который не успел этим утром принять душ, потому что был слишком занят попытками сдержать рыдания, повторяет ее гримасу. Аромат его страданий весь день отравлял рабочее место.       Однако его ноги по-прежнему не сдвигаются с места.       – Нина, я не думаю, что в состоянии вернуться домой.       Не только тень Кроули подстерегает его в этих четырех стенах. Там еще обитает и его отец, и ядовитая мерзость, которую тот выплескивает в сознание Азирафеля по ночам – слова, что до сих пор звучат у него в ушах. И ужасающее осознание того, что все это правда. Еще одного такого визита он не переживет.       – А надо, – говорит Нина так, будто это самая простая вещь в мире. – Иди, Азирафель. И не оглядывайся. – Подтекст сказанного он улавливает сразу – под таким пронзительным взглядом Нины трудно не понять.       Бороться. Не оглядываться. Азирафель никогда не был тем, кто рвется в бой. Тем, кто рубит сплеча, захлопывает дверь и запирает ее на замок, тем, кто решительно двигается вперед, не думая о прошлом.       И к чему это его привело? К тому, что он засыпает в слезах, зная, что призрак отца явится к нему в ночных кошмарах? К тому, что он отталкивает людей, к тому, что отказывает себе во всем, чего когда-либо хотел? К тому, что загоняет себя в ловушку – в эту ужасную яму, вырытую собственными руками?       Бороться. Не оглядываться.       Только как можно начать бороться сейчас – когда уже половина твоей жизни прошла в пассивности?       И как раз в этот момент, пробиваясь сквозь весь поток самобичевания, психологическое мышление Азирафеля наконец-то включается, откашливается и напоминает, что ему вообще-то не впервой давать отпор. Конечно, он никогда не был активистом, революционером, не ходил на митинги и не бился за идеалы, но он сражался в своих собственных битвах. Если бы Азирафель слепо следовал заданному курсу – всему тому, что ему вбивали в голову, он был бы гораздо больше похож на Габриэля Уорда.       – А ты смельчак, – как-то сказал ему Кроули, сидя перед изысканным розовым коктейлем с нелепым крошечным зонтиком сверху. – Ты не такой, как все, и все еще стоишь на ногах, не сдаешься. Это сильно.       Это именно его голос Азирафель слышит прямо сейчас, вцепившись в него обеими руками до побелевших костяшек, не желая отпускать. Именно его голос Азирафель хочет слушать и дальше.       – Нина, я люблю тебя. – Мужчины из семьи Феллов не говорят «‎я люблю тебя». Еще одно негласное правило: никаких проявлений привязанности и чувств – ни на людях, ни наедине. Это удел неженок и слабаков. – Ты тоже мой единственный друг, и очень сильно мне дорога.       Нина недоверчиво фыркает, потом вдруг смеется.       – Да заткнись ты уже нахрен и катись отсюда, неудачник.       Существует множество способов сказать «‎и я тебя люблю». Неудачник – один из них.       Как бы я хотел встретить тебя в парке – тоже работает. Азирафель, по крайней мере, очень на это надеется.