И сожги за собой все мосты

      Меня зовут Энтони Кроули, я конкретно облажался, и это просто пиздец как тупо.       Еще когда учился в колледже, я начал ходить к нашему местному психологу, потому что а) это было бесплатно, б) друзья все дружно приседали на уши, что, мол, давно пора. Ну вот я и пошел – и все равно умудрился проебать половину своей жизни. Хотя, надо сказать, дамочка мне попалась приятная, ну и еще вдобавок я мог без проблем прогуливать лекции.       Ну так вот, как-то раз она предложила мне попробовать вести дневник. Сказала что-то о том, что у меня в мыслях полный бардак (ого, какой внезапный поворот; интересно, Агнесса, чего же вдруг я здесь очутился) и что записывать их поможет разгрузить голову.       Не помогло. Хотя ладно. Если уж прям совсем становится тяжко, я все-таки беру ручку и начинаю что-то писать, так что, наверное, чуть-чуть все же помогло. Хотел бы я сказать это Агнессе. Вечно вел себя с ней как мудак.              Короче, в общем, раз уж я за это взялся, значит, что-то подкосило меня знатно. А знаете, что самое смешное в этом всем, о мои невидимые слушатели? Когда меня повязали – причем меня же, кстати, реально загребли настоящие сраные копы, с вышибанием двери и всем комплектом, – я и строчки не записал. И знаете почему? Ну, устраивайтесь поудобнее.       Я влюбился. По уши, быстро и сильно, окончательно и бесповоротно, просто с головой накрыло по полной программе. И вот теперь у меня с этим две проблемы. Первая: за свои жалкие сорок лет я ни разу этого не делал. Думал, что делал, но, оглядываясь назад, понимаю, что это было только жалким подобием.       Вторая: я влюбился в того же чертового копа, который меня и арестовал. И да, я сейчас просто истерически смеюсь, пока пишу это.       Ну потому что все ненавидят копов, да? Я ненавижу копов, мой сосед ненавидит копов, родители мои их ненавидели. Да их же, блять, в принципе невозможно не ненавидеть. Но Азирафель – ангел. Во-первых, он тоже ненавидит копов.       Во-вторых, ему действительно не все равно. Он слушал мои бредни про дурацкие растения и уток – про все вот это вот, представляете, да, – и при этом смотрел на меня с этой своей теплой, сияющей улыбкой. И он такой красивый, и такой умный, и всегда пытается поступать правильно, по совести, даже если ради этого приходится жертвовать всем. Он никогда ничего не делает для себя – и почему-то считает себя эгоистом, но это не так, даже близко нет, полная чушь. Он так сильно переживает за все и всех, тащит на себе такое бремя, и ни за что не признается мне в этом, но я-то и сам вижу.       Ах да, еще он спас меня от тюрьмы, но это уже так, мелочи.       Он забавный, остроумный, иногда язвительный, но в то же время добрый, чуткий и умеет слушать лучше всех на свете. И каким-то образом он сумел разглядеть настоящего меня – не ту версию, что я обычно демонстрирую людям, а именно меня настоящего: неуклюжего задрота, который знает кучу странных фактов о животных. И он даже не вынуждал меня раскрываться, не выпытывал ничего, не выворачивал наизнанку – все случилось само собой. С ним я просто могу быть собой... с ним мне не нужно притворяться. Он – дом, свобода, тепло и уют, и я люблю его.       И он любит меня. Знаю, что любит. Мы никогда не произносили этих слов вслух, но он любит. Любит. Точно говорю – любит.       И что я, дебил последний, делаю, вместо того, чтобы защищать и поддерживать его, когда он во мне нуждается? Я, блять, иду и все поганю. Набрасываюсь на него, как какой-то озверевший. Я поклялся, что не прикоснусь к нему, а сам прикоснулся. Я его поцеловал. Мы поцеловались.       Нет, ну вообще-то мы чуть ли не сожрали друг друга. Я был в двух секундах от того, чтобы сорвать с него этот галстук-бабочку зубами. Он же такой красивый, и пахнет так, что крышу сносит, и на вкус – просто идеален, а я все похерил, потому что ни хрена не могу себя контролировать.       Это был лучший момент в моей жизни. А потом все закончилось – и хреновее я себя еще никогда не чувствовал. Да меня до сих пор не отпустило. Вот потому-то я и пишу. Ручка и бумага – верные признаки полной задницы: всегда появляются, когда хуже уже, блять, просто некуда.       Я ДАЖЕ НЕ ХОЧУ СВАЛИВАТЬ ОТСЮДА, ЕСЛИ НЕ С НИМ! ВЛЮБЛЯТЬСЯ – АДСКАЯ ПЫТКА! Я НЕНАВИЖУ СВОЮ...

***

      – Это что, чернила? У тебя на пальцах?       В теории у Азирафеля был план: несколько фраз, которые он хотел сказать, еще несколько, которые ему необходимо было сказать, ну и парочка тех, что, как он предполагал, просто в моменте обязательно сорвутся у него с языка. Но стоило ему увидеть помятого Кроули, да еще и с чернильными пятнами на кончиках пальцев, как вся подготовка моментально пошла коту под хвост.       – Ч-чт... ты... нг-к... – после еще кое-каких не самого приличного содержания слов Азирафеля буквально втаскивают внутрь, захлопывая за ним дверь с такой силой, что зеркало в прихожей опасно дрожит. – В штатском? Ты что, совсем рехнулся?!       Азирафель даже не успевает что-либо ответить, как Кроули уже тащит его через всю свою беззвучную квартиру, затем бросает в гостиной и начинает судорожно задергивать шторы.       – Я еще не заезжал домой, – оправдывается он, стараясь выглядеть максимально непринужденно, и незаметно принюхивается к себе. Боже. А ведь когда-то у него были стандарты. – Кроули, послушай, я...       – Ты что вообще здесь делаешь? – перебивает его Кроули, его взгляд полон тревоги и паники. – Тебя кто-нибудь видел? За тобой следили? Ты приехал на своей машине? Блять, ты же теперь не сможешь выйти через главный вход. Ладно, так, спокойно, сейчас я подключусь к камерам, посмотрю, никто ли тут рядом не шастает...       Азирафель подходит к нему ближе, обхватывая запястья Кроули своими пальцами.       – Ты можешь, пожалуйста, замолчать.       – Могу, – Кроули сглатывает. – Замолкаю.       Азирафель вспоминает их встречу на стоянке того дерьмового склада – почти месяц назад. Тогда именно Кроули воспользовался шансом, рискнул, сделал первый шаг, взял Азирафеля за руки и заговорил.       Пальцы Азирафеля скользят все ниже и ниже. Добираются до пальцев Кроули и переплетаются с ними, слегка сжимая.       – Теперь я должен действовать строго по инструкции.       Кроули, который все это время зачарованно смотрел на их сцепленные руки, как на какое-то чудо, вскидывает голову.       – А?       – Это мое последнее дело. Как только мы его поймаем – я ухожу. Я не могу допустить ни единой ошибки или предоставить им основания оспаривать мое решение. – Настоящую улыбку Кроули Азирафелю доводилось видеть очень редко: его обычная, фирменная, деловитая ухмылка, по сути, почти постоянное украшение лица, а вот искренняя, открытая, немного кривоватая – явление куда более редкое. Тем оно и ценнее. – А это значит, что то, что произошло вчера, больше не может повториться. Ни до того... и уж точно не потому что... – Азирафель начинает терять ход мыслей и отвлекаться как на широкую улыбку Кроули, так и на то, как тот все крепче сжимает его пальцы. – Мой дорогой, руки мне еще понадобятся.       Кроули чуть ослабляет хватку, но не отпускает. Однако заметно краснеет. И это очень мило.       – Ой, блин. Извини. Извини! – все его тело буквально вибрирует от волнения. По-прежнему улыбаясь, он начинает переминаться с ноги на ногу. – Так значит ты не злишься, что я сделал, ну, ты понял... это самое?       – Это самое? Нам лет вообще сколько?       Кроули краснеет еще больше.       – Ну так-то это ты меня вытурил сразу после, так что уж прости, что меня... э-э... слегка эмоционально штормит.       Азирафель тут же перестает улыбаться и тоже краснеет. Он делает глубокий вдох. Кроули заслуживает правду.       – Я... не особо силен в выражении чувств...       – Нет, не надо, не начинай, – его перебивают. – Мне все равно. Ты уходишь – на самом деле уходишь, – и это главное. На остальное мне сейчас так сильно похер. К черту. О наших чувствах мы с тобой как-нибудь потом поговорим, – Кроули замолкает, небольшая складка залегает у него между бровей. – А мы... а под «‎ухожу»‎ ты имел в виду...       – Да. Именно это я и имел в виду, – отвечает Азирафель, с трудом сдерживая улыбку. – Но вообще-то мне бы следовало извиниться.       – Прости... и нет, только не делай такое лицо, – еще одно легкое сжатие пальцев. – Я же обещал тебе, что не стану, а потом ты заплакал и...       Азирафель мотает головой. Вспоминать вчерашний вечер – очень плохая идея. Его сердце и без того колотится гораздо быстрее, чем положено. А губы Кроули кажутся такими...       – Не стоило мне тогда хлопать дверью.       – Да нет, – отвечает Кроули, – еще как стоило. Потому что мы бы на этом не остановились. Не думаю.       Голос Кроули понижается на октаву, и Азирафель вздыхает. Глубоко. Собрав остатки силы воли, он заставляет себя отпустить руки Кроули.       – Так, ладно, – прочищает он горло, – строго по инструкции, Кроули. Мне нельзя давать им ни малейшего повода, который они смогут использовать против меня, а мы с тобой и так уже ходим по краю.       Кроули, все еще слегка улыбаясь, встряхивается всем телом (внешне этим движением он напоминает Азирафелю борзую после купания), возвращаясь в реальность.       – Ясно, конечно, все, понял. Так что, я что-то пропустил, да? Что, черт возьми, сегодня вообще было?       Азирафель решает, что с него хватит этого стояния на ногах. Он плюхается на диван Кроули (очень стараясь не думать о наручниках и об этом конкретном диване), сжимает переносицу двумя пальцами, а другой рукой взъерошивает волосы.       – Ну, Нина вела себя пугающе заботливо.       Затем он пересказывает Кроули весь свой день. Рассказывает о синем седане с меняющимися номерами, о последних передвижениях Би, о том, как сильно Габриэль хотел его прикончить, о чувстве вины, об оцепенении, о ярости.       Он даже рассказывает ему о грязной одежде.       – А я и не заметил...       – Неправда. Все ты заметил.       – Ну, я в том смысле, что и сам не особо лучше выгляжу.       – Так вот, у меня стойкое ощущение, что я все время что-то упускаю, и мне это не нравится.       А Азирафель обычно ничего не упускает. Именно это и делает его хорошим профайлером: он перепроверяет все по десять раз, дотошен до невозможности, перешагнул за приемлемую грань перфекционизма уже давным-давно. Он никогда не упускает детали. Но если уж такое случается, он не допускает этого дважды. И это начинает его серьезно раздражать.       – Или кого-то, – бормочет Кроули. – Послушай, ангел, я сейчас кое-что скажу, что тоже тебе не понравится. Очень. Совсем.       Азирафель выпрямляется. Ему не хочется выглядеть слишком довольным собой, но вообще-то он действительно очень хороший профайлер.       – Ты хочешь задействовать Змея.       – Как по мне... Стоп. Что?       Азирафель улыбается, и нет, он все еще совершенно не светится самодовольством.       – На протяжении всего этого расследования я вынуждал тебя быть Энтони Кроули, экспертом в области айти, а не Змеем, непревзойдённым хакером, – он игнорирует фырканье Кроули. – Я старался держаться в рамках, хотел, чтобы все было честно и ну, в общем-то, законно. Но это не сработало. Так что теперь ты хочешь пустить в ход все свои методы.       Рот Кроули открывается, потом снова закрывается.       – Самодовольный негодяй, – наконец говорит он. – Но дело же не только в этом.       – Ты хочешь натравить Змея на мою команду, – вздыхает он, не обращая внимания на вопросительный взгляд Кроули. – Что ж, в этом есть смысл. Единственные, кто знал имя Би – это ты, я и остальные члены моей команды.       Кроули несколько секунд ничего не говорит, просто смотрит на Азирафеля так, будто у того внезапно выросли две головы. Две очень привлекательные головы, судя по тому, насколько жарким становится его взгляд. Потом он моргает.       – Но ты, как я понимаю, от этого не в восторге.       – Разумеется, я от этого не в восторге. Это ведь моя команда, они... – Они – его уважаемые коллеги. Люди, которым он доверяет. Люди, в чьи руки он неоднократно вверял свою жизнь. Люди, которых он бы никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не заподозрил бы в этом. Но все же факты – штука упрямая. – Выбора нет. Это необходимо.       Кроули кивает, поднимает руку и тянется вперед, но затем, будто спохватившись, на полпути опускает ее обратно.       – Это будет... неприятно. Отстой полный. Я копаю глубоко, ангел. Нахожу то, что люди не хотят, чтобы кто-либо когда-либо находил. И в этих зарытых тайнах обычно ничего хорошего нет. Их, поверь, лучше вообще не трогать – такие секреты ведь не просто так прячут. Ну и, в общем, я к чему – взять вот, например, хотя бы Нину. Она же твоя подруга.              – Ох, – выдыхает Азирафель. Ему ведь даже и в голову не пришло, что Нина тоже будет принята во внимание. – Но я могу тебя заверить...       – Я переверну каждый камень без исключений, – голос Кроули звучит жестко, но глаза по-прежнему лучатся теплом. – Прости, я же говорил, что тебе это не понравится.       Азирафель понимает, что логика в этом присутствует, но легче ему все равно не становится. Кроули бесспорно прав, но одна только мысль о том, что то, в чем Нина ему призналась – ее самый сокровенный секрет – будет раскрыт не самыми законными способами, заставляет кровь стынуть в жилах.       – Можно... можно оставить ее напоследок?       Время. Вечные попытки выиграть время.       Но Кроули вдруг расплывается в ухмылке.       – Ну само собой. Ты будто сам не знаешь, с кого я захочу начать.

***

      Вот так, собственно, Азирафель и оказывается на пассажирском сиденье классического автомобиля, припаркованного напротив гей-клуба прямо в центре Вашингтона – вернее, в той части этого района, которая уж точно не славится качеством жизни. Азирафель ужасно скучает по тем временам, когда его вечера в основном состояли из чашки чая и перечитывания любимой книги.       – Твой наряд наводит на меня определенно... определенные мысли.       – Это просто маскировка, Кроули. Господи боже, – Азирафель закрывает глаза и делает глубокий вдох. – И все это очень нехорошо.       – Я же предупреждал, что приятного будет мало.       – Мне это кажется таким... чудовищно неправильным. Будто мы его аутим. Но мы ведь его не аутим, верно?       Кроули смотрит на него твердым взглядом.       – Мы никому ничего не расскажем, если рассказывать будет нечего.       У Азирафеля по-прежнему внутри ощущения, будто его желудок пытается сделать сальто.       – Все равно нехорошо. Очень нехорошо. Как ты вообще... – он не знает, как закончить фразу, чтобы не показаться полным кретином.       – Свыкся с тем, что отвратительный человек? – Кроули коротко смеется. – У меня есть свои механизмы преодоления. Ну там, знаешь, растения, возня с машиной... – он замолкает, потупив взгляд. – И что-то типа дневника.       Азирафель поворачивает голову так резко, что с таким успехом запросто мог сломать себе шею.       – Дневник? Ты пишешь... о, так вот откуда чернила! – мысль о том, что Кроули ведет бумажный дневник, определенно пробуждает какие-то чувства уже в нем.       Кроули морщится.       – Уймись. Сейчас не время. У нас тут вообще-то ситуация.       Но Азирафель прекрасно понимает, что Кроули специально пытался переключить его внимание, отвлечь от разъедающего чувства вины. Он ведь всегда так делает – всегда пытается спасти Азирафеля от самого себя. Быть может, именно в этом и заключается суть любви: спасать друг друга, когда вроде бы не особо и надо, когда вроде бы никто и не просит, но каждый все равно отчаянно жаждет этого. Все внутри у него продолжает кувыркаться, только на этот раз уже из-за всепоглощающей волны чувств, захлестнувшей его. Даже несмотря на то, что они оказались в так себе ситуации, Азирафель все равно не может не чувствовать себя невероятным счастливчиком.       – Я бы как-нибудь с удовольствием прочел что-нибудь из твоих записей. Если ты, конечно, не против, – говорит он, накрывая своей ладонью руку Кроули, покоившуюся на рычаге переключения передач.       Каждый дюйм тела Кроули передергивает в каком-то смущенном движении, будто он не знает, куда себя деть. Затем он издает несколько нечленораздельных звуков, но руку не убирает.       – Мы можем... нг-к... сосредоточиться? Давай уже сосредоточимся.       Естественно, Кроули захотел начать с сержанта Уорда. Ну а с кого же еще.       Азирафель и так знал, что Кроули хорош в своем деле, но увидеть его в действии – совсем другие ощущения. Когда тот только взломал банковский счет Габриэля, Азирафель уже так разнервничался, что Кроули пришлось сунуть ему в руки для успокоительного тисканья плюшевую змейку-антистресс.       Габриэль Уорд родился в Вашингтоне 51 год назад, вырос в семье полицейских, юристов и врачей. Проходил подготовку под руководством капитана Абрахама Фелла, который считал его своим самым перспективным новобранцем.       – Все нормально?       – Да. Я и так все это знал.       – Может хочешь...       – Продолжай.       Типичная, образцово-показательная жизнь – буквально все по шаблону американской мечты: блестящая карьера, белый забор и зеленая лужайка у дома в самом элитном районе города, частные школы для обоих детей и новая машина для жены каждый год.       Так идеально все было до тех пор, пока Кроули не нашел скрытый адрес электронной почты, привязанный к таким же скрытым (и закрытым для всех остальных) аккаунтам в соцсетях с фейковым именем и прочими вытекающими. После этого выйти на тайный банковский счет было уже делом техники.       Оказалось, что Габриэль Уорд по пятничным вечерам превращается в Джеймса «‎Джима» ‎Торна. А Джим – это один из постоянных ВИП-клиентов «‎Пламенного меча»‎, квир-клуба, напротив которого в данный момент сидят Азирафель и Кроули. Того самого ночного клуба, где первая жертва танцевала, чтобы заработать себе на жизнь. Это может быть просто совпадением, но вполне может быть и подсказкой.       И все равно Азирафель чувствовал себя отвратительно.       – Я знаю, каково это – прятаться, – аргументировал он. – Знаю, как это тяжело.       Кроули взволнованно закусил нижнюю губу.       – Он когда-нибудь с тобой?..       – Мой отец считал его лучшим из лучших, – рассмеялся он. – Сам как думаешь?       – И все равно тебе не по себе, – это прозвучало не как вопрос. Азирафель лишь кивнул.       – Да. Потому что мне знакомо это чувство.       И тем не менее Кроули настоял на том, что они должны съездить и лично проверить, что там происходит. После недолгих споров Азирафелю все-таки пришлось согласиться, но не без мер предосторожности. Как выяснилось, в квартире Кроули имелось внушающее опасения количество вещей для создания подходящей маскировки.       Поэтому Азирафель сейчас одет в черные джинсы и такую же черную футболку с символикой какой-то неизвестной ему музыкальной группы.       – Почему у тебя в шкафу есть одежда моего размера?       – Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ.       Еще у него татуировки по всей длине обеих рук и на шее, а глаза и волосы теперь темно-каштанового цвета.       – Ну конечно все это смывается, ангел. Никогда в жизни и не подумал бы что-нибудь сделать с твоими таргариеновскими локонами.       – Пожалуйста, перестань говорить случайные слова.       А на Кроули возмутительно длиннющий черный парик, облегающий кожаный комбез без рукавов, ботинки из змеиной кожи и просто несметное количество разнообразных браслетов и цепочек.       – Боже правый.       – Тебе не нравится?       – Я этого не говорил. Просто... ой все, перестань. Пошли уже.       Но все же он вынужден признать, что выглядят они действительно совершенно неузнаваемо. Правда, еще он очень, очень чешется, а от этих линз у него слезятся глаза.       – Ох, твою мать. На семь часов.       Азирафель поворачивает голову. И... ну, если очень сильно приглядываться, скажем так, то наметанный глаз безусловно распознает в этом человеке Габриэля Уорда. Вот только это версия Габриэля Уорда, обмотанная белым боа из перьев и в синей накидке, под которой, судя по всему, очень мало одежды.       – Полагаю, это и есть Джим Торн.       – Ну что, нам может тоже туда пора?       Азирафель мог бы назвать миллион вещей, которых бы ему сейчас хотелось больше.       – Да, пожалуй. Пойдем.       Кроули вцепляется в его руку железной хваткой.       – Не вздумай отпускать, понял меня?       Разумеется, они сразу пришли к соглашению притвориться парой. Это было самым очевидным, разумным вариантом, особенно для такого специфического заведения, как Пламенный меч. Хотя Азирафель очень подозревает, что дело все же далеко не в конспирации. Он крепче стискивает его пальцы.       – Понял.       И он искренне рад, что Кроули держит его за руку, когда они заходят внутрь, поскольку Пламенный меч – это... ну, да, это определенно нечто. Удар почти по всем органам чувств: его глаза тут же ослепляют мигающие вспышки света, повсюду все фиолетовое, розовое и блестящее, а музыка настолько громкая, что вибрацией отдается в грудной клетке. Оно напоминает Азирафелю о том, каково было быть двадцатилетним, скрывающимся, напуганным до чертиков и впервые в жизни вкусившим свободу. В клубе вроде этого его впервые назвали ангелом.       Рука в его руке чуть сжимается, пока они пробираются сквозь толпу. Им удается найти свободное место за маленьким столиком почти что под самой сценой.       – Наверх посмотри, – кричит Кроули ему в ухо.       А там – Джим Торн собственной персоной, в самом разгаре своего выступления, двигается с невероятной отдачей и страстью, будто бы в последний раз. Он накрашен, в каком-то сверкающем гриме, замечает Азирафель, что-то очень блестящее покрывает всего его с ног до головы. И он выглядит... счастливым.       За двадцать лет совместной службы Азирафель ни разу не видел, чтобы Габриэль Уорд щеголял на лице с чем-нибудь, что не фальшивая улыбка. Все эти показушные замечания, похлопывания по спине, спортивная одежда, язвительные «‎солнышки» ‎и плохо завуалированные колкости – он всегда считал Габриэля Уорда просто идиотом с важным званием и раздутым самомнением. Сейчас же он видит его таким, какой он есть. И впервые – счастливым.       Да, Габриэль Уорд, несомненно, по-прежнему идиот – но идиот, который до смерти напуган и каждый день своей жизни облачается в броню.       Азирафель – и как профайлер, и как человек – в тот же момент понимает, что он не убийца. Он уже собирается сообщить об этом Кроули, как вдруг в поле его зрения попадает, судя по подносу с напитками и блестящей униформе, официант.       – И что это мы тут делаем? Заглядываетесь на нашего Джима, котики? Скажу вам по секрету, он не фанат... групповых активностей.       Азирафель выдавливает из себя самую любезную улыбку, на какую только способен:       – Мы только смотрим, руками не трогаем.       – И я вообще-то жутко ревнивый, – вклинивается Кроули со своим бархатным, низким голосом. – Не люблю, когда трогают моего маленького змееныша, – и для пущей убедительности прижимается губами к костяшкам пальцев Азирафеля.       Азирафель однозначно не выйдет из этого живым.       – М-мгм, да-а, понимаю и не осуждаю, – хихикает официант, без стеснения окидывая Азирафеля оценивающим взглядом. Кроули сжимает его руку еще крепче.       – Ваш Джим такой впечатляющий, – быстро вставляет Азирафель, прежде чем Кроули успеет хотя бы подумать о том, чтобы отпугнуть официанта. Бога ради, они же на задании. – Он часто здесь танцует?       – Мэ уи. Он приходит сюда почти каждую пятницу и выкладывается на всю. А вы у нас первый раз что ли?       – Ага, но точно не последний, – Кроули свободной рукой подхватывает один из коктейлей. – Не против же?       – Какие вопросы. Первый напиток в Пламенном мече – за счет заведения. Я Эрик, кстати, рад познакомиться с вами.       Официант – Эрик – грациозно вытаскивает руку из-под подноса. Азирафель протягивает ему свою, отвечая на рукопожатие, и слегка краснеет, когда тот оставляет легкий поцелуй на тыльной стороне.       – Только не кусайся, Мортиша, я его не украду, – снова хихикает он, а Азирафель чрезмерно выразительно закатывает глаза на откровенно смертоносный взгляд Кроули.       – Не обращай на него внимания, милый, он тот еще кошмар, – он очень демонстративно сжимает руку Кроули. На сцене тем временем Джим-Габриэль исполняет очень высокий взмах ногой, чуть ли не закидывая ее выше головы. Кажется, все эти часы, проведенные в спортзале, не прошли даром. – Нет, ну ты только полюбуйся, любимый. И как ему такое удается в нашем-то возрасте?       – За себя говори. Ты же знаешь, каким я могу быть гибким, когда очень нужно, – подмигивает Кроули, отпивая глоток только что добытого напитка. И тут же прячет гримасу за кашлем.       Азирафель закатывает глаза.       – Сущий кошмар.       – Ой, я не могу, вы двое – просто прелесть, честное слово. Официально мои новые любимые клиенты, – смеется Эрик. Кто-то из посетителей окликает его, и он театрально вздыхает. – Один момент. Быстро отобьюсь и принесу вам еще по бокальчику, ладно? Своих любимчиков же нужно увлажнять.       Как только он отходит от них, Азирафель поворачивается к Кроули:       – А не мог бы ты вести себя чуть-чуть поприветливее с нашим потенциальным свидетелем?       – А меня ты «‎милым»‎ никогда не называл, – шипит Кроули в ответ.       Азирафель хлопает ладонью по его груди.       – Дурак.       Песня на фоне неожиданно сменяется чем-то более медленным, более чувственным. Ну как прекрасно.       – О, а вот эта мне нравится, – Кроули встает и, не расцепляя их пальцев, подтягивает Азирафеля к себе. – Давай, не хватало еще, чтобы люди вдруг подумали, что мы ссоримся. Мы же в образе.       Эта громкая музыка оглушает, шум вокруг поглощает, запах Кроули опьяняет, а Азирафель – всего лишь человек.       – Кроули, мы вообще-то работаем.       – Я помню, – говорит Кроули, почти касаясь губами его уха. – А еще мы притворяемся... двумя чертовски разгоряченными, до одури влюбленными друг в друга развратниками, которые сгорают от желания, танцуя под свою песню, – ладонь мягко опускается на талию Азирафеля, а бедра Кроули начинают плавно покачиваться в такт. Их все еще переплетенные пальцы ложатся на грудь Кроули.       Азирафель мельком вспоминает свои дни работы под прикрытием. Ничего из того, что они делают сейчас, не вписывается в стандартные рамки поведения респектабельного агента под прикрытием – но, опять же, Азирафель перестал быть респектабельным агентом еще после того самого первого кусочка куриного виндалу. А может, и гораздо раньше. Поэтому свободной рукой он тянется к волосам Кроули и, пропустив сквозь пальцы искусственные пряди, решает позволить себе полностью окунуться в эту иллюзию – побыть кем-то другим. Хотя бы ненадолго.       – Так что, – их лбы почти соприкасаются, – притворяемся, говоришь?       Длинные пальцы на его талии все глубже впиваются в мягкий бок. Он надеется, что там останутся следы.       – Вроде того. Я бы отвез тебя в место поприличнее.       – Как тот бар в отеле? – Азирафель тогда так старательно убеждал себя, что все это не то, чем кажется. Какой же глупый человек. – Так это было свидание, милый?       Бедра Кроули замирают. Ладонь с талии перемещается на его поясницу, прижимая их тела вплотную друг к другу. Кроули поднимает вторую руку Азирафеля и снова целует костяшки его пальцев, но уже неспешно, задерживаясь дольше, чем необходимо.       – Все, как ты захочешь. Это может быть чем угодно.       – Святая матерь божья, да на такое зрелище я бы и денег не пожалел, – бодрый голос Эрика спасает их обоих от повторения недавних событий. – Вторая порция, как и обещал. Хотя, глядя на это представление, не грех поддаться искушению угостить вас.       Отстраниться друг от друга оказывается непросто, но Азирафель все же находит в себе силы. Он отпускает руку Кроули всего лишь на мгновение, а потом вспоминает его испуганные глаза в машине и тут же снова хватается за нее, усаживаясь обратно. И больше не отпускает.       – Спасибо тебе, дорогой. У вас здесь как-то удивительно... спокойно и безопасно.       Глаза Эрика загораются.       – Ну, скажите! Народ, правда, обычно сначала шарахается от нашего расположения, но здесь классно. Однозначно лучшее место, где я когда-либо работал.       Эрик молод, ужасно молод, говорит, что клуб в Динвуде – его лучшее место работы, у него такие сияющие глаза и доверчивые манеры. Он как раз подходит под типаж жертв. У Азирафеля все внутри сжимается, только на этот раз уже по неприятным причинам. Он берет один из коктейлей.       – Рад это слышать.       – И музыка у вас – просто огонь, – добавляет Кроули. – Даже не верится, что она почти расшевелила этого человека.       Эрик снова хихикает и кивает.       – Ага. Да, есть такое. Вообще сегодняшний вечер должен был быть как бы... ох, нет, мне, наверное, не стоит вам об этом говорить.       Все инстинкты Азирафеля мгновенно навострили уши. Благо, Кроули схватывает все на лету.       – О, да брось. Что бы там ни было, видно же – тебя это здорово зацепило. Вон, сразу потух.       Это правда. Все поведение Эрика изменилось буквально за секунду – будто кто-то прикрутил всю его яркость на минимум и теперь он стал похож на подавленную версию самого себя.       – Но ты не обязан нам ничего рассказывать, – поспешно добавляет Азирафель. – Мы ведь просто парочка престарелых чудаков, которые не прочь послушать чужие истории.       На этих словах Эрик тут же снова оживляется.       – Блин, ребята, я с вас балдею.       Не стоит. Мы же всего лишь притворщики. Рано или поздно чувство вины сожрет его заживо. Если, конечно, кое-кто не спасет раньше.       – Все это в честь Сары. Видите ли, она здесь раньше танцевала, и сегодня вечером крутят ее любимый плейлист, – он на секунду переводит взгляд наверх, – Она совсем недавно... – и замолкает, вытирая слезы тыльной стороной ладони.       – Мне очень жаль, – говорит Азирафель.       Кроули похлопывает (довольно неуклюже, будто не зная, как правильно) его по плечу:       – Какой ужас, парень.       Эрик с видимым волнением судорожно кивает.       – Это так сильно ударило по всем нам. Мы же тут, считай, одна большая семья, понимаете? А ее прекрасный малыш, господи, такой кроха, – он поднимает голову, часто моргая. – Вот, в общем-то, поэтому ваш новый друг Джим и отрывается сегодня по полной.       Азирафель сохраняет легкую, доброжелательную улыбку, в то время как его мыслительный процесс запустился на скоростях в десять раз быстрее обычного.       – Они были близки?       Эрик прижимает ладонь к груди.       – Да он же прям как фея-крестная – подкидывает нам, пропащим, деньги и все такое. А Сара – да, она была для него особенной, ну а как же иначе.       Они с Кроули переглядываются. Состоятельный дяденька в возрасте, спонсирующий бедную молодежь – звучит, ну, мягко говоря, не слишком обнадеживающе.       – Ох, боже, нет-нет, ничего такого! Джим – душка, милейший человек на свете, он бы никогда, – Эрик явно приходит в ужас от одной только мысли об этом.       Пока Кроули продолжает поддерживать разговор сам, Азирафель машинально переводит взгляд на танцующую в свете прожекторов фигуру на сцене. Как же тебе, должно быть, тоскливо, думает он, наблюдая, как человек, которого он знает как Габриэля Уорда, подпрыгивает под новую песню. Прятать свою искреннюю доброту под слоями напускной праведности. И в итоге все равно оставаться несчастным.       – Тогда что, все нормально? Можно выдохнуть и не переживать за нашего нового любимчика Эрика?       Эрик похлопывает Кроули по руке, что все еще лежит у него на плече.       – Все хорошо. Видели бы вы Джима сразу после случившегося – он был похож на какого-то безумного мстителя из комиксов. Вел себя, конечно, слегка как не от мира сего, нес полнейший бред, но все равно – такой очаровашка.       Азирафель вспоминает тот день, когда Габриэль вошел в комнату с досье на первых трех жертв в руках, то, как была стиснута его челюсть, а взгляд – жестче, чем когда-либо прежде. Азирафель изначально не ошибся, полагая, что для него это личное – вот только он считал, что все это связано с тем давлением, которое высшие чины оказывали на это дело и на плечи Габриэля, чтобы тот поскорее его раскрыл.              Это действительно было личное, да, просто совсем в другом смысле.       – Мы все порой теряем голову и готовы на безумные поступки, чтобы защитить тех, кого любим, – произносит он настолько тихо, что сам не уверен, услышал ли его вообще кто-нибудь.       Но Эрик поднимает бокал и чокается с его.       – Чертовски точно сказано... и, о боже, я только сейчас понял, что до сих пор даже не узнал, как вас звать-то.       К счастью, они это заранее отрепетировали.       – Я СиДжей, а он – Раф (это не Азирафель придумывал им фальшивые имена), – Кроули поворачивается и чмокает его в висок. – Но только мне можно называть его маленьким змеенышем, – а вот это они не репетировали, поэтому Азирафель фыркает.              – Ну у вас совесть есть, а? Сжальтесь вы над моим одиноким сердцем, – вздыхает Эрик, засовывая свой уже пустой поднос под мышку. – Ладно, мне пора идти изображать активную деятельность, но я к вам еще обязательно вернусь, договорились? Вы классные, мне нравится с вами болтать.       – И нам тоже, – говорит Азирафель. – Но мы больше не будем тебя отвлекать.       – Да, давай, ребенок, беги, занимайся своим делами, – Кроули в один глоток допивает свой напиток, как будто это был шот. – Мы все равно, наверное, не будем сегодня засиживаться.       Они обмениваются еще несколькими любезностями, несколькими дежурными (фальшивыми) улыбками и несколькими предсказуемыми (пустыми) обещаниями, прежде чем Эрик исчезает, сопровождаемый вихрем блесток и воздушных поцелуев.       Он хороший парнишка. Азирафель надеется, что с ним все будет в порядке.       После этого он позволяет вывести себя обратно на улицу. Все, что им было нужно, они уже выяснили, а оставаться здесь и рисковать попасться на глаза Джиму-Габриэлю – абсолютно ни к чему.       Ночной воздух особой свежестью не отличается. Похоже, город ожидает очередное душное лето. Азирафель морщит нос, все еще ощущая смесь дыма и пота, пока они пробираются сквозь небольшую толпу у входа в Пламенный меч.       В ушах у него звенит, глаза по-прежнему щиплет от контактных линз, джинсы словно стали на размер меньше, а руки – липкими от пота, поэтому прохладная кожаная обивка пассажирского сиденья в машине Кроули вдруг кажется ему почти что благословением свыше.       – Он ничего не сделал.       Кроули отпускает его руку только когда уже устраивается за рулем и заводит двигатель.       – Да вроде бы нет, не похоже, – затем он выдыхает короткий смешок. – Если, конечно, закрыть глаза на тайное альтер эго и вечные придирки к тебе...       – Только представь, Кроули, насколько он одинок, – гораздо больше, чем Азирафель, как минимум. Азирафеля дома не ждут жена и дети, и у него нет важного титула, за которым стояла бы не менее важная семья. У него в принципе больше нет семьи, а может, никогда и не было вовсе, но зато теперь у него есть кое-кто, кто будет оставаться на его стороне до конца, безоговорочно. Он знает, что есть человек, который любит его таким, какой он есть. Всего его, целиком и полностью. – Я думаю, все это до ужаса печально.       – Ну кто бы сомневался, что именно так ты и подумаешь, – бормочет Кроули. – Ангел.       Азирафель выпячивает губы в наигранной обиде.       – Что, маленький змееныш уже не в ходу?       – Да умолкни ты, блин. Я серьезно.       Оставшаяся часть поездки проходит в тишине, но не гнетущей – это скорее просто молчание двух людей, которым есть о чем подумать. Азирафель сам не до конца понимает, что именно он чувствует: облегчение, что его босс все-таки не серийный убийца; злость, вспоминая все те случаи, когда Габриэль Уорд отпускал в его адрес свои ехидные, плохо завуалированные колкости, в то время как сам скрывался куда более умело, чем когда-либо удавалось Азирафелю; грусть, вину, сочувствие; удачу и благодарность – что рядом с ним сейчас находится тот, кто не даст ему утонуть во всем этом.       Очень скоро они останавливаются в двух кварталах от дома Азирафеля – именно там, где решили, что будет безопаснее всего высаживать его и забирать.       – Так, ладно. И кто у нас дальше?       Азирафель выпрямляется.       – Нина. Дальше – Нина. Я передумал, мне нужно посвятить ее во все это как можно скорее. Только я не могу...       – Я сам все сделаю. Не волнуйся.       Азирафель и так понимает, что она не имеет к этому никакого отношения. А еще, к тому же, он уже знает один секрет, который Кроули обязательно откопает.       – Не рассказывай мне никаких подробностей. – Кроули обещает кивком. Габриэль отпадает, Нина – невозможно по определению, следовательно, остается только один вариант. Вернее, два. – Господи, дети.       Кроули делает долгий и глубокий вдох.       – Ну, подозреваемый тоже молод. Так что, в теории это... да, в общем-то, логично.       Так и есть. И чем больше Азирафель думает об этом, тем отчетливее вырисовывается логическая сторона. Но Адам и Пеппер... они ведь совсем не такие. Они амбициозные, очень способные, временами чересчур инициативные, но в целом – хорошие ребята. Кто-нибудь, Азирафель ведь умеет читать людей. Ни один из них не серийный убийца, и ни один из них не может быть связан с ним. Адам, захлебывающийся в чувстве вины. Пеппер, одержимая поиском зацепок... Все это совершенно невозможно. И все же Би мертва.       В нем все еще теплится надежда найти другое объяснение смерти Белинды Принс, но с каждым проходящим днем ему приходится склоняться к этой более логичной, более чудовищной и пугающей версии.       – Мне не хочется в это верить.       – Понятное дело, – сразу же отвечает Кроули. – Это хреново. Мне жаль.       Азирафель хмыкает себе под нос, его взгляд цепляется за парик Кроули, что слегка съехал набок. Он тянется и поправляет одну выбившуюся прядь, аккуратно заправляя ее за его ухо.       – Мне пора.       Холодные пальцы на мгновение касаются его лица.       – Напомни-ка мне, почему я должен держать руки при себе?       – Я больше не хочу играть в игры, – Азирафель отвечает без раздумий. – Не хочу снова теряться в фантазиях. В следующий раз все будет по-настоящему и... и окончательно, – затем, гораздо тише и неуверенно, он добавляет, – Только если ты, конечно, захочешь.       – Вот эту последнюю фразу я ответом удостаивать не собираюсь, – на лице Кроули появляется очередная искренняя улыбка. – Но перспектива остального меня вполне устраивает.       Азирафелю все же удается выбраться из машины. Хотя с каждым разом это дается ему все труднее – отпускать Кроули домой одного. Особенно теперь, когда Азирафель знает, каков он на вкус, какие с его губ срываются звуки и как ощущается его тело под ладонями. Но он справляется. Он должен.       Он уже будет полностью свободен, когда получит его в следующий раз – вернее, можно сказать, когда получит его впервые. Не будет больше угрозы тюремного заключения, смерти или еще чего похуже; не будет постоянного страха быть замеченным, постоянной необходимости оглядываться; не будет никого и ничего лишнего на уме. Только они вдвоем.       Ему достаточно держаться за эту мысль – надежду, что двигает его вперед.       Поэтому он запирается в своей квартире и принимает самый долгий душ, смывая с себя слой за слоем, пока из зеркала на него не смотрит только Азирафель.       Затем он ставит свою любимую пластинку, заваривает чашку чая и подбирает с пола разбросанные книги. Потом устраивается поудобнее в своем любимом кресле, перед этим поставив его на законное место, и наконец отправляет самое важное письмо в своей жизни.       Бороться. Не оглядываться.       В эту ночь никакие призраки его не посещают.

***

      Я ДАЖЕ НЕ ХОЧУ СВАЛИВАТЬ ОТСЮДА, ЕСЛИ НЕ С НИМ! ВЛЮБЛЯТЬСЯ – АДСКАЯ ПЫТКА! Я НЕНАВИЖУ СВОЮ...       Так, ну, э-эм. Кажется, я слегка погорячился. На самом деле все не так уж и плохо. Да что там – все просто охренительно. Думаю, все у нас будет хорошо. Я надеюсь на это. Нет, я знаю. Мы справимся. У нас точно все будет хорошо. Только мы вдвоем.

***

      – И вот представь себе мое удивление, когда я получаю такое письмо в три часа ночи в субботу. Не объяснишь мне, что происходит?       Азирафель никогда раньше не замечал, насколько безликим выглядит кабинет Габриэля. Две фотографии на столе – обязательные: семейная и свадебная, и ничего больше. Ни растений, ни кружки, ни единого намека на его личность. Только различные гравированные таблички на стенах и рамки с вырезками из статей, где его упоминали. Он всегда видел в них очередное проявление нарциссизма Габриэля Уорда. Теперь же он знает правду: все это – часть его маскировки.       – Ничего не происходит. Я просто хочу уйти, потому что считаю, что уже сполна выполнил свой долг, защищая и служа этому городу. Теперь пришло время двигаться дальше.       Габриэль встает, неторопливо обходит свой стол и облокачивается на него, намеренно заполняя собой все пространство вокруг Азирафеля. Самая классическая тактика психологического давления.       – Ты ведь еще молод, Фелл. Только-только получил повышение. Твой отец в твоем возрасте...       – Я прекрасно осведомлен о карьерных достижениях своего отца, сержант, – Азирафель вздергивает подбородок. – Но его слава и наследие меня никогда особо не интересовали.       – Что ж, печально слышать, ничего не скажешь, – Габриэль скрещивает руки на груди. – Так все же, что вдруг тебя на это сподвигло?       – Личные причины.       – Ой, да брось, солнышко. Сколько мы с тобой уже работаем вместе – двадцать лет? Мне-то уж ты, по крайней мере, должен сказать правду.       Азирафель стискивает зубы и впивается ногтями в ладони. Перед глазами мелькают воспоминания о недавнем вечере, о Джиме Торне, танцующем на сцене в окружении распаленных тел и россыпи блесток.       – Нет, сержант, не должен. Я приложил весь необходимый пакет документов, оформил все как положено, и даю вам слово, что это дело будет закрыто до моего ухода, – взгляд Габриэля становится ледяным, и Азирафель замечает, как тот расправляет плечи, будто готовится к бою. Он все равно не отступает. – Я знаю, что являюсь единственным профайлером в департаменте. Мне искренне жаль оставлять команду без достойной замены, и я также знаю, что вы рассчитываете на мой опыт, который позволяет получать самые приоритетные дела, и, повторюсь, мне жаль оставлять вас без этого. Но, как я уже сказал, мне нужно двигаться дальше. Я принял это решение, руководствуясь интересами всего департамента.       Габриэль презрительно фыркает. Ладно, да, с последней частью он, пожалуй, слегка переборщил. Азирафель просто посчитал, что небольшое приукрашивание будет хорошим дополнением.       – Как-то все это довольно неожиданно, Фелл. Ты же должен понимать, в каком положении я сейчас оказался: мой уважаемый коллега вываливает на меня такие новости с бухты-барахты. Я, как минимум, имею право поинтересоваться.       – Несомненно, – Азирафель любезно улыбается. Наверное, это самая фальшивая улыбка за всю его жизнь – а это о многом говорит. – Только мой ответ останется прежним: личные причины.       – Ну а что-нибудь заподозрить, Фелл, я имею право? – Габриэль подхватывает значок, прокручивая его в руках.       Азирафель знал, что у него возникнут подозрения. Он все-таки, конечно, надеялся, что Габриэль не станет устраивать из этого цирк, но эти надежды изначально были ничтожно малы. Он рассчитывал, что ему не придется прибегать ни к каким рычагам давления, что отделается всего лишь похлопыванием по плечу и сухим «‎удачи, солнышко»‎. Только вот Габриэль, видимо, решил с понедельника начать быть компетентным руководителем.       – Вы вправе подозревать что угодно, сержант, – вздыхает Азирафель, расправляя плечи. Ему не нравится то, что он собирается сделать. Ему противно от того, что он собирается сделать. Поэтому ему приходится очень сильно сосредоточиться на образах книг, пионов, шоколадных трюфелей и золотистых глазах, которые ждут только его одного в доме где-нибудь очень-очень далеко. – Но я очень надеюсь, что вы все же не станете вставлять мне палки в колеса и спокойно примете мое решение.       Их взгляды встречаются, и Азирафель видит точный момент, где Габриэль улавливает связь. В его глазах – целый калейдоскоп бушующих эмоций: удивление, растерянность, ужас, страх. Никогда прежде он не видел Габриэля таким выразительным. Однако затем его страх мгновенно сменяется яростью. И теперь взгляд Габриэля устремляется к двери.       Азирафель понимает, что должен перехватить инициативу, что сейчас – единственный шанс дать отпор, пока на его стороне все еще эффект неожиданности.       – Я запер ее, когда вошел. И здесь все равно никого больше нет. Никто никогда ничего не узнает, потому что я не такой человек и становиться таким не собираюсь.       – Я ведь могу тебя уничтожить. В порошок сотру, можешь не сомневаться, – сдавленно шипит Габриэль. Ярость плещется в нем через край – это видно невооруженным взглядом. Но еще отчетливее Азирафель видит, что за всем этим скрывается всепоглощающий, панический страх.       – Нет, ты на это не пойдешь. Ты слишком напуган. Да, еще злишься, и тебе больно, однако больше всего ты боишься. Мне кажется, ты прожил в этом страхе всю свою жизнь.       – Даже не смей, блять, лезть ко мне в голову со своим психоанализом.       Азирафель игнорирует это.       – Я знаю, каково это. И ты знаешь, что я знаю, каково это. Я мог бы сказать тебе, что нужно сделать, чтобы больше не было страшно, но ты ведь не станешь меня слушать, да? Тебе слишком удобно в своем страхе, ты слишком привык прятаться, чтобы делать что-то другое.       Габриэль резко выдыхает, недоверчиво посмеиваясь.       – Так ты что, пришел меня шантажировать?       – Нет, – отвечает Азирафель. А следующая часть – самая сложная. Самая рискованная и опасная. Кроули очень хотел, чтобы он действительно его шантажировал, но Азирафель решил пойти чуть другим путем. – У тебя есть подозрения на мой счет, и ты достаточно хороший детектив, чтобы докопаться до истины. Но и я – тоже, и я уже докопался. Мне удалось кое-что выяснить о тебе, и я намерен сохранить это в тайне. Как и ты сохранишь в тайне все, что узнаешь обо мне, и каждый из нас просто продолжит жить своей жизнью.       Габриэль буквально кипит от злости. Ничего другого Азирафель и не ждал.       – На кой черт мне на это соглашаться? Я мог бы одним махом раздавить тебя. Твой отец, помнится, всегда был от тебя не в восторге, и много чего рассказывал.       – Сержант, при всем уважении, никому во всем этом здании нет дела до моей ориентации. Поверь, я сам долгое время думал иначе, пока в себя не пришел, – Азирафель сухо усмехается. – И я не считаю, что быть геем – хуже, чем лгать о знакомстве с одной из жертв самого важного и нашумевшего расследования последнего десятилетия, плюс умолчать о личных отношениях с ней.       Рот Габриэля захлопывается с характерным щелчком. Шах. Не мат, пока еще нет, но все же шах.       – Как ты вообще все это разнюхал?       Более сообразительный человек уже давно сложил бы два и два. Азирафелю остается только благодарить звезды за то, что Габриэль Уорд – идиот от природы.       – Это не имеет никакого значения. Главное – я об этом узнал. И теперь прошу тебя об одолжении.       Габриэль возвращается за стол, с тяжелым вздохом садится в кресло и сжимает переносицу пальцами.       – Ну и что конкретно тебе от меня нужно, Фелл?       – Отпусти меня без лишнего шума. Обеспечь как можно более плавный выход, а потом просто забудь о моем существовании, как только я переступлю порог.       – Вообще-то, Фелл, это действительно тянет на шантаж, – Азирафелю легко представляется самодовольная ухмылка Кроули, будто тот сидит сейчас прямо перед ним.       – Я предпочитаю называть это взаимовыгодной услугой.       – Взаимовыгодная услуга, – передразнивает его Габриэль. – Знаешь, я всегда завидовал тому, как ловко ты умеешь обращаться со словами. Сколько раз ты спасал свою задницу, потому что умел красиво говорить?       Азирафель вырос в доме, где хороший ответ гарантировал, что завтра у тебя все еще будет крыша над головой. Правильно подобранные слова не раз «спасали его задницу»: мы с ним учимся вместе, пап, я подтягиваю его; я на пару дней уезжаю с другом и его девушкой; на Рождество я беру дополнительные смены, не смогу приехать домой в этом году.       Ему очень рано пришлось усвоить, какие слова можно произносить, а какие – категорически запрещено. Пришлось научиться изворачиваться, искажать правду в своих интересах, стать лжецом лучше, чем он и так был по натуре. Порой ему кажется, что большую часть своей жизни он провел под прикрытием.       Понадобилось почти десять лет, чтобы вытравить из себя старые повадки, но некоторые шаблоны все еще сохранились. Видимо, потребуется еще некоторое время, чтобы полностью от них избавиться.       – Ты ведь тоже можешь уйти, Габриэль, понимаешь? Это твоя жизнь, в конце концов, только тебе ею распоряжаться.       Габриэль усмехается.       – Нет, это не так. Ты ни черта не знаешь о моей жизни.       – Но понимаю, думаю, гораздо лучше, чем ты считаешь. Выход есть всегда.       Он знает, что это бессмысленно. Но все равно не смог промолчать. Каждый заслуживает услышать такие слова – даже Габриэль Уорд.       – Выметайся отсюда на хуй, – цедит Габриэль сквозь зубы. – Закрой это дело как можно быстрее и катись куда хочешь. Чтобы духу твоего здесь не было.       Вот теперь мат. Куда более горький, чем ожидал Азирафель. Он старается вытеснить все это, продолжая заполнять разум вспышками рыжего и золотистого.       – Мне жаль насчет Сары. И Габриэль? Ты имеешь право быть хорошим человеком.       Габриэль на него больше и не смотрит.       – Свободен.       И Азирафель уходит. Закрывает за собой дверь кабинета Габриэля Уорда в последний, как он надеется, раз, и усаживается за свой стол, будто это самый обычный рабочий день.       Сейчас он один в офисе. Специально пришел раньше всех. Он оглядывается вокруг, окидывает внимательным взглядом до боли знакомое помещение – эти четыре стены и четыре письменных стола, ставшие для него такими привычными за последние годы.       Он с нетерпением ждет тот день, когда ему больше никогда не придется их видеть.