И сожги за собой все мосты

      Любой, у кого есть глаза, уши и инстинкт самосохранения, сразу мог почувствовать напряжение, царившее в офисе разведывательного отдела 23-го участка.       Ощущения по атмосфере – как будто ступаешь на поле боя в разгар гражданской войны. Габриэль (вполне предсказуемо) смотрит на Азирафеля так, словно лучшая услуга, которую тот мог бы ему оказать – это застрелиться прямо на месте. Но в этом, впрочем, нет ничего необычного. Теперь это для них в порядке вещей.       А вот чего Азирафель никак не ожидал – так это что Пеппер встанет на сторону сержанта в этом безмолвном, но очевидном... противостоянии. Нет, ну он, конечно, знал, что ни в коем случае не был ее любимчиком, но то, как теперь она метает в него убийственные молнии взглядом, все равно стало для него неприятным сюрпризом.       – Вообще-то ты ей никогда не нравился. Ты же папенькин сынок. Пролез сюда по блату.       Нина в общих чертах уже была проинформирована обо всей этой истории. Да, даже о той части с... взаимовыгодными услугами. Сначала она очень долго и очень много орала, а потом вдруг необъяснимо развеселилась. Она в самом деле ненавидит Габриэля Уорда. На паталогическом уровне. И это было бы достойно восхищения, если бы не выглядело слегка жутковато.       Азирафель принимает из ее рук дымящуюся чашку.       – Неужели она думает, что мне все это в радость?       – Без разницы, – пожимает плечами Нина. – Привилегированный белый мужик с дипломами из крутых вузов резко решает свалить в закат, оставляя всю свою команду расхлебывать. Я тебя, между прочим, тоже ненавижу.       Он фыркает:       – Ты ведь моя сообщница. Моя верная и благословенная подстрекательница, – и довольно улыбается, когда Нина кашляет, пытаясь скрыть смех.       – Да уж. А вот если бы она узнала обо всем этом шантаже...       – Тихо, молчи, – шипит Азирафель. – Это совершенно не было... ну, этим.       – Ага, ни разу, – Нина расплывается в абсолютно восторженной ухмылке. – Мне до сих пор, конечно, не верится, что ты так и не раскололся, чем именно его прижал, ну да ладно. И на этом спасибо.       Есть определенные границы, за которые Азирафель не переступит. Никогда. Вся эта история с Джимом-Габриэлем – как раз одна из них. Однако Нина, похоже, осталась довольна и полученной информацией, а после всех своих криков и ругани поняла, почему Змей был необходимым злом, и успокоилась в принципе.       Конечно, она была бы рада, если бы ее вообще не втягивали во все это, но в конечном итоге все-таки согласилась с Кроули в том, что ничего нельзя оставлять неисследованным. Сам факт того, что эти двое хоть в чем-то пришли к согласию, шокировал Азирафеля больше, чем все, что случилось с ним за последний год, а это, между прочим, уже о многом говорит.       Ну ладно. Возможно, не больше, но впечатление все равно произвело приличное.       – Ты как-то уж слишком этому радуешься. И это совсем не было тем.       – Так а как тут не радоваться-то? Покажи-ка мне хоть одного человека, кто не ненавидит этого мудака, – она делает глоток кофе. – Держу пари, Пеп тоже бы переметнулась на другую сторону, если бы была в курсе.       Азирафель хмурится.       – Сомневаюсь. Она бы сочла это аморальным и неэтичным...       – А оно, кстати говоря, так и есть...       – Перестань уже ухмыляться! – говорит он, тоже едва сдерживая улыбку. Боже, как же невозможно он будет скучать по своей подруге.       У него пока что нет детально проработанного плана на будущее, но сам факт того, что он вообще планирует уйти в отставку, уже в собственных глазах кажется ему огромным достижением и колоссальным прогрессом по сравнению с последними, скажем, двадцатью годами его жизни. Он, конечно, по-прежнему не имеет ни малейшего представления, чем займется дальше, и кем в принципе будет без своей работы, но теперь у него есть человек, которому он доверяет, человек, который подсветит ему дорогу. Или хотя бы поможет разглядеть направление.       Они все еще старательно изображают серьезный вид, когда в крохотную комнатку отдыха заходит Адам. Он натянуто им улыбается и с мучительно неловкой болтовней принимается готовить себе кофе.       Бедный паренек. Застрял меж двух огней. Да, Пеппер – его напарница и самая близкая коллега, но ведь к Азирафелю он всегда испытывал особую привязанность. В этой своеобразной гражданской войне он оказался единственным, кто не выбрал сторону. И, честно говоря, ему это явно выходит боком.       Как только Адам выходит из комнаты, Нина, глядя ему вслед, присвистывает.       – Боже, больно даже просто смотреть.       – До чего же все это нелепо, – фыркает Азирафель, допивая остатки чая. – Мы ведь все взрослые люди, а ведем себя как подростки.       – Обычные офисные разборки. Народ ругается, разделяется, развлекается. Это же весело.       – Ничего подобного, – Азирафель дергает манжет рубашки. – Это отравляет атмосферу и нервирует меня.       Нина закатывает глаза.       – Тебя все на свете нервирует. А теперь представь, каково мне. – Азирафель приподнимает бровь. – Поддерживаю белого мужика. Белого блондина. Ужас какой, глаз по ночам сомкнуть не могу.       На этот раз глаза закатывает Азирафель, а Нина тем временем тихонько посмеивается в свою чашку.       Они оба проделывают замечательную работу по игнорированию насущной проблемы. В списке Кроули осталось всего два имени, и прямо сейчас эти люди сидят за своими столами и увлеченно изучают что-то, в чем потенциально могут быть...       Нет. На самом деле они игнорируют это, потому что Азирафель выдвинул еще одну гипотезу. А почему вдруг подозреваемый обязательно должен быть в его команде, если один весьма талантливый хакер уже доказал, что в наши дни взломать можно что угодно – даже сервер полиции с многоуровневой защитой, при большом желании. В своем профиле он первым делом указал, что этот конкретный подозреваемый исключительно умен и крайне изобретателен. Так почему же он только сейчас допустил мысль о возможности взлома извне?       – Ангел, – сказал Кроули, когда накануне вечером Азирафель изложил ему эту свою новую теорию, – ты же буквально пару дней назад клялся, что убийца – кто-то изнутри. Не кажется ли тебе, что ты просто пытаешься убедить себя, что это не может быть кто-то из твоих знакомых?       Азирафель, конечно же, не стал надувать губы, потому что это было бы уж слишком глупо.       – Но согласись... в этом ведь есть смысл, правда?       Кроули пробормотал что-то невнятное.       – Ну... не то чтобы это совсем бессмысленно. Но просто ты же пересматриваешь все это по вообще неправильным причинам.       – Понимаешь... – Азирафель глубоко вздохнул. – Я ведь проработал с ними много лет. Какой же из меня тогда профайлер, если я не сумел заметить что-то настолько важное прямо у себя под носом?       – Э-э, профайлер, который одной ногой на пенсии, – подушка, прилетевшая в лицо Кроули, была более чем заслуженной. – Ладно-ладно, уговорил. Изучу я эту твою новую теорию. Погоняю свои программы по вашим серверам, проверю внешние источники, вдруг что и всплывет. Особенно если ты продолжишь смотреть на меня этими своими щенячьими глазками.       Азирафель вообще-то не пускал в ход никаких глазок.       – Спасибо.       – Только надежд больших не возлагай, хорошо? И если ты все еще хочешь делать все по правилам, тогда между нами прямо сейчас должен появиться метровый зазор.       – Ну а ты что, новостями никакими еще не разжился? – Нина выдергивает его из мыслей, возвращая к реальности. Он качает головой. Он знает, что Кроули сам свяжется с ним, как только что-нибудь раскопает, ему незачем лишний раз проверять свой телефон (тот самый, одноразовый, о котором Нина до сих пор ничего не знает). – Тогда давай вернемся на поле.       – После тебя.       А на поле оказывается холоднее, чем в самой ледяной точке Земли, несмотря на летнюю духоту, уже начавшую медленно душить этот город – и Азирафель даже не может свалить вину за это на кондиционер.       В комнате не слышно ни звука, кроме ритмичного стука клавиш и шелеста перелистываемых страниц. Даже Габриэль, что совсем для него нехарактерно, сидит за свободным столом и работает.       Азирафель с тяжелым вздохом опускается на свое место. И изо всех сил старается не обращать внимание на испепеляющие взгляды Пеппер.       Все равно очень скоро все это закончится. Однажды, возможно, она поймет, насколько острой была его потребность уйти, как невыносимо каждый день выполнять работу, которую ты ненавидишь, просто потому что тебе кажется, будто так надо, будто ты должен, и как мучительно больно проживать свою жизнь так, как тебе велел кто-то другой. Во всем виноват только он сам – он отдает себе в этом отчет. Сможет ли он когда-нибудь простить себя за все эти потерянные годы – неизвестно. Но он еще может хотя бы попытаться.       – Так, внимание все, – Габриэль громко откашливается, – только что мне поступила информация из департамента Атланты.       Головы всех тут же поднимаются. Азирафель терпеть не может, когда Габриэль специально растягивает такие моменты, чтобы создать некое подобие напряженности.       – И? – подгоняет его Нина.       Габриэль ее игнорирует.       – Итак, все же помнят, что ни на одном из тел жертв не было найдено никаких улик? Ни разу?       Все молча кивают. Азирафель борется с желанием раздраженно фыркнуть.       – Но, как выяснилось, в Атланте все же кое-что обнаружили – под ногтями первой жертвы остался небольшой фрагмент кожи.       Азирафель напрягается. Почему они им об этом не сообщили? Почему это не было указано в материалах по делу? Почему такая информация всплывает только сейчас?       – Вот из-за чего он потом начал связывать им руки, – он невольно произносит это вслух. Он и так уже подозревал нечто подобное, но теперь это окончательно подтвердилось. По причине попыток первой жертвы оказать сопротивление убийца усовершенствовал свою технику, лишив их возможности даже пошевелиться.       – Ну надо же, прям открытие века, – бормочет Пеппер. Адам шепотом выкрикивает ее имя.       Все остальные делают вид, что ничего не произошло. Азирафель делает вид, что его не задела колкость.       – Короче говоря, – продолжает Габриэль, – оказывается, об этом никто не упомянул, потому что фрагмент был слишком маленьким для экспертизы.       А еще потому, что они там все некомпетентные бестолочи, думает Азирафель. К счастью, его рот умудряется оставаться закрытым.       – Я сам об этом узнал только благодаря одному своему знакомому из Атланты, который держит меня в курсе событий.       Нина сдерживает стон (чувствуется, что с большим трудом).       – В общем, мне удалось договориться с их департаментом переслать образцы сюда. Пускай, подумал, наши лаборатории попробуют – вдруг у них получится что-нибудь из него выжать.       Габриэль почему-то свято верит, что в его отделе все самое лучшее: техники, криминалисты, оперативники, даже лаборатории. Правда, разумеется, заключается в том, что он просто живет в какой-то своей вымышленной реальности. Черт возьми, даже Эрик, официант из Пламенного меча, заметил, насколько большие у Габриэля Уорда проблемы с действительностью, а ведь он даже не знает никакого Габриэля Уорда как такового.       Азирафель очень, очень усердно думает о своих книгах и цветах, собираясь с духом, прежде чем решается заговорить.              – По правде говоря, я сомневаюсь, что наши лаборатории смогут выдать что-нибудь принципиально новое. Однако, – добавляет он с нажимом, поскольку и Габриэль, и Пеппер уже уставились на него так, будто это он тут всех убивает, – однако я знаю человека, который смог бы. Она возглавляет лаборатории в Куантико. – Никто не отвечает. – И к двадцати трем годам она защитила уже две докторские.       – А ты-то ее откуда вообще знаешь? – спрашивает Пеппер одновременно с тем, как Габриэль уточняет:       – И что же такого, интересно, есть у твоего источника, чего нет у наших лабораторий?       Например, три ученые степени, как минимум. Но, имея за плечами годы общения со своим сержантом, у Азирафеля уже был припасен ответ:       – Больше бюджета. – Разумеется, все всегда сводится к одному – деньги. Будь у них больше финансирования, их отдел бы процветал. А Габриэль, как известно, обожает свои собрания относительно бюджета. – Их финансирует Бюро, а значит, у них есть доступ к высокотехнологическому оборудованию и... ну, ко всему этому, – он слегка ерзает под двумя неумолимыми взглядами. – Мне просто кажется, что попробовать стоит. И, отвечая на твой вопрос, Пеппер: я учился с ее старшей сестрой в колледже.       Азирафель познакомился с Виртью Гаджет на вводном занятии по психологии в самый первый день первого курса. До этого его немногочисленный круг общения в основном ограничивался бабушкой, подругой бабушки и несколькими соседскими ребятишками, которым просто не хватало крутости, чтобы отвергнуть книжного, безликого Азирафеля Фелла. Знакомство с Виртью стало для него настоящим откровением: она была такой шумной, насквозь калифорнийской, напрочь беззастенчивой, без каких-либо фильтров и комплексов – в общем, всем тем, чем Азирафель никогда не был. Он долго думал, что она подружилась с ним исключительно из жалости. Ну, поначалу, по крайней мере. Но в любом случае дружить с ней было очень весело.       Она стала первым человеком, кому он решился признаться в своей ориентации – вслух и со всеми прочими подробностями, как полагается, включая трагическую семейную предысторию. Она тогда в ответ лишь улыбнулась и крепко обняла его, а потом тут же предложила либо прикидываться его девушкой, либо ходить вместе драконить гомофобов. Так что быть ее другом оказалось еще и невероятно легко.       Еще Азирафелю всегда нравилось слушать рассказы о ее семье. Судя по словам Виртью, все они представляли собой такой себе колоритный коктейль из ведьм, ясновидящих, медиумов и почему-то предпринимателей. А еще у нее была младшая сестра, которая к десяти годам окончила среднюю школу.       (После окончания учёбы они недолго поддерживали связь. Азирафель понимал, что она всегда вкладывалась больше, чем он. Он мог бы списать все это на всепоглощающую тоску, которая начала отравлять его жизнь после колледжа, но если быть честным – вина целиком и полностью лежала на нем. Он просто слишком устал, чтобы быть вовлеченным во что-либо. Таким образом в какой-то момент звонков стало меньше, а потом они и вовсе прекратились. Теперь они лишь поздравляют друг друга с Рождеством и днем рождения. Все могло бы сложиться иначе. Азирафель хотел бы, чтобы все сложилось иначе. Еще один пункт в его длинном списке сожалений.)       – Ну вообще-то да, бюджет у них действительно в разы больше нашего, – задумчиво бормочет Габриэль, а потом снова переводит взгляд на Азирафеля, и лицо его в этот момент выглядит так, будто он только что проглотил три недозрелых лимона. – Хорошо, свяжись с этой своей знакомой, Фелл, а потом доложишь мне. Я пока что посоветуюсь с нашими ребятами из лаборатории.       Азирафель кивает. Нина слегка наклоняет голову в его сторону, что он характеризует как ободряющий жест. Пеппер сверлит его взглядом. Адам же просто выглядит так, будто не знает, куда себя деть.       Ах, эти прелести здоровой рабочей атмосферы.

***

      Азирафель бывал в Куантико всего один раз в жизни – когда их департамент проводил совместное расследование с ФБР. В ту пору он был еще всего лишь рядовым офицером и отправился туда в сопровождении (а скорее, под конвоем) своего начальника и начальника своего начальника. Он чувствовал себя тогда абсолютно ни к месту и ни к сути, барахтался, словно выброшенный на берег, и отчетливо помнил, как только и делал, что молча отсчитывал секунды до того момента, когда ему наконец-то позволят вернуться домой.       На этот раз, надо признать, он чувствует себя определенно гораздо увереннее. Пускай он и везет сейчас, вероятно, самую важную улику за всю свою карьеру – если, конечно, кусочек кожи размером с песчинку можно было вообще назвать уликой. И пускай Габриэль Уорд вдогонку, разумеется, не пригрозил ему, а доходчиво объяснил, что если он умудрится все испортить, то его отправят гнить в какой-нибудь канаве. Все равно, несмотря на все это, ему как-то... хорошо и спокойно. Это ведь все-таки долгожданный шаг вперед, и он сознательно выбирает смотреть на все с оптимизмом.       Прохождение многочисленных проверок безопасности – тот еще квест, однако назначенная официальная встреча с главой лаборатории судебно-медицинской экспертизы Куантико значительно упрощает задачу.       Наконец, после слишком долгой череды лестниц, лифтов, сканеров, еще более придирчивых досмотров и бюрократических проверок, его встречает доктор Анафема Гаджет. Она – вылитая Виртью: такие же большие карие глаза, темные волнистые волосы, легкая улыбка и пронизывающий, всезнающий взгляд, к которому Азирафель так привык за годы учебы в колледже.       – А, детектив Фелл, рада наконец-то с вами познакомиться, – она коротко пожимает его руку и ведет дальше по безупречно чистым коридорам. – Виртью мне много о вас рассказывала. Вы – ее самая любимая история из колледжа.       Азирафель изображает подобие улыбки.       – Взаимно, доктор Гаджет. Я был... э-эм... и остаюсь большим поклонником вашей сестры.       Девушка бросает на него слегка недоуменный взгляд поверх толстых стекол очков, но больше ничего не говорит. Как только они проходят последние раздвижные двери, температура в помещении ощутимо падает. Азирафель поеживается – что не ускользает от доктора Гаджет.       – Ага, здесь всегда жуткий холод – по понятным причинам. Но со временем привыкаешь. Да, и еще, давай ты будешь звать меня просто Анафема, а я тебя – Азирафель. Клуб странных имен и все такое.       Она немного смелее своей сестры, а Азирафель даже не подозревал, что такое вообще возможно. Это вызывает у него улыбку.       – Что ж, давай так, договорились, – он протягивает ей контейнер. – И вот, собственно... оно.       Анафема усмехается:       – Точно. То самое оно, – и передает контейнер ассистенту в очках, который, кажется, материализовался буквально из ниоткуда. – Только хочу предупредить сразу: гарантий нет никаких. В отчете было сказано, что это невероятно крошечный образец, и мы, конечно, попытаемся, сделаем все возможное, но...       – Я все понимаю. Чудес никаких не жду, – вздыхает он. – Сам факт, что вы вообще готовы взяться – немало значит, и, к тому же, босс мой и так уже мысленно меня закопал, так что... чего уж там... – он и сам не знает, зачем шутит на такие темы с этим практически незнакомым человеком. Наверное, у всех женщин рода Гаджет есть какой-то врожденный дар разрушать все его защитные барьеры.       Анафема смеется над этим, скрещивая руки на груди.       – Прости, а можно вопрос?       Азирафель, слегка сбитый с толку, кивает, надеясь, что это выглядело достаточно вежливо.       – А что с твоей аурой? Почему она в таком беспорядке?       Он моргает.       – Прошу прощения?       – Ну, по большей части она пурпурная, но еще в ней есть какие-то серые полосы, которые жутко отвлекают, – продолжает говорить Анафема так, будто в ее словах есть смысл. – А, подожди, тебе же, наверное, это ни о чем не говорит, да?       Он снова моргает. Господи, он уже успел отвыкнуть от ведьмовской составляющей разговоров с Гаджет.       – Нет, ну я помню рассказы твоей сестры о ваших семейных... увлечениях?       Анафема морщит нос.       – Я бы назвала это оккультными способностями, но, впрочем, не суть. Так вот, твоя аура, – она наклоняет голову, разглядывая его так пристально, что Азирафель чувствует себя голым. Он почти уверен, что краснеет. – Ты по уши влюблен, с чем тебя и поздравляю, но при этом ты еще и чем-то ужасно обеспокоен. И подозреваю, что это никак не связано с серийным убийцей, орудующим на улицах города, поскольку с твоей работой тебе ведь не привыкать.       Азирафель... ну, по сути, он мало что может сделать, кроме как поперхнуться воздухом и теперь бороться за свою жизнь, пытаясь не задохнуться. На этот раз он определенно покраснел, причем довольно сильно. А Анафема по-прежнему изучает его взглядом.       Как только он более-менее выравнивает дыхание, она, как ни в чем не бывало, просто пожимает плечами.       – В любом случае, удачи тебе с этим... чем бы оно там ни было. Но если серьезно, я еще никогда не видела настолько яркого пурпурного оттенка. Человек, видимо, какой-то особенный.       Азирафель умудряется покраснеть еще больше.       – Я... я, ну... э-эм, даже не знаю, спасибо тебе, наверное, – хотя звучит это скорее как вопрос. – И сообщи, если будут новости по образцу, пожалуйста, хорошо? И спасибо тебе еще раз. И... большое спасибо, – лепечет он, оглядываясь по сторонам в поисках быстрого способа ретироваться.       Анафема, в свою очередь, улыбается и кивает.       – Обязательно, не переживай. Ах да, Азирафель, слушай, пока не забыла, позвони как-нибудь Виртью, ладно? Она бы очень обрадовалась.       Азирафель замирает и поджимает губы. Теперь его щеки пылают уже от стыда. Тем не менее кивнуть ему удается.       – Я... да. Меня бы это тоже порадовало.       Возможно, он так и сделает. Начнет, может, с чего-нибудь простого – с письма или смски. А может, вообще ничего не станет делать, если все-таки решит исчезнуть после всего этого. Он и сам пока не определился, чего именно хочет.       Кроули. Он бы очень хотел рассказать ему обо всем, послушать, что тот скажет по этому поводу. Наверняка он бы посоветовал ему завязывать с самобичеванием и просто делать то, что делает его счастливым – и при этом позволил бы ему страдать сколько душе угодно, а еще точно спросил бы, что это вообще за имя такое – Виртью. От этой мысли он улыбается. Но тут же одергивает себя.       – Хорошего тебе дня, Анафема. А мне, пожалуй, пора. Я и так уже задержался.       Она снова кивает.       – Понимаю. Тогда будем на связи. Ты сам дорогу найдешь или нужен сопровождающий?       Азирафель фыркает.       – Думаю, не потеряюсь.       Он прощается с ней еще раз и выходит, а все его мысли продолжают вертеться вокруг пурпурного и серого, особенных людей и таинственных аур. Вот уж действительно очень странное утро.       Осознав, что ему все-таки следовало попросить сопровождающего, и проведя еще добрых полчаса в страдальческих скитаниях по коридорам, пытаясь выбраться из издевательского лабиринта, Азирафель, тяжело дыша, наконец-то оказывается снаружи. Он и вправду совершенно не предназначен для такого количества лестниц.       И... он замечает ее сразу же, как только выходит на парковку (для въезда на которую ему понадобилось два разных пропуска, если что), где оставлял свою машину.       Он раза четыре оглядывается через плечо (хотя это бессмысленно, конечно; он готов дать свою правую руку на отсечение, что камеры наблюдения выводят на экраны вовсе не то, что происходит на самом деле), прежде чем незаметно скользнуть на заднее сиденье хорошо знакомой ему блестящей машины.       – Прячемся на видном месте, да?       Кроули дергается так резко, что его телефон буквально подпрыгивает у него в руке, затем вылетает и с грохотом проваливается в щель между рычагом коробки передач и водительским сиденьем, а сам он с размаху прикладывается головой об стекло.       – Нн-гк... блять, Господи, мать твою, Иисусе!       – И что ты, мать твою – это еще мягко выражаясь – здесь делаешь?       Кроули потирает затылок, поворачиваясь всем телом к Азирафелю.       – А ты разве не в курсе? Сегодня же международный день «Приведи своего бойфренда на работу».       Азирафель очень гордится собой, что не вздрагивает при слове «бойфренд». Ну, не сильно вздрагивает. А вот щеки у него горят, да. С этим он уже ничего не может поделать.       – Он двадцатого октября.       – Ты что, реально гуглил?       – Кроули!       – Кроули?       – Зачем ты здесь?       У Кроули, по крайней мере, хватает порядочности сделать смущенный вид.       – Ну вообще-то я просто хотел сообщить тебе, что все с твоим врагом Пеппер чисто. Она, кстати, действительно много чего знает о безопасной работе в интернете, пришлось, конечно, конкретно заморочиться, чтобы...       – Она вовсе не враг мне, – с невозмутимым видом парирует Азирафель. Хотя Пеппер, наверное, с этим не согласилась бы. – Почему ты просто не написал мне?       – Э-э, ну, – Кроули вроде как пожимает только плечами, но каким-то образом для этого движения задействуется все его тело. Сейчас он снова напоминает ему промокшую борзую. Если бы борзая носила солнцезащитные очки и черную оверсайз футболку с ярко-красной надписью «Мне бы сейчас в клуб, а не вот это вот все». – Ты же был совсем один в Куантико.       – Ах, ну да, такое ведь страшно опасное место, – Азирафель прикрывает глаза и проводит рукой по лицу. – Знаешь, это уже попахивает преследованием...       – Мне было скучно! – стонет в ответ Кроули. – Мне было просто адски скучно! Я целую неделю безвылазно торчал в четырех стенах своей квартиры, выслеживая твоих коллег, и наблюдать за тем, как моя программа сканирует ваш сервер, было настолько утомительно нудно, что мне уже всерьез казалось, будто мой мозг начинает потихоньку вытекать из ушей!       Что-то внутри Азирафеля сразу же смягчается. Но все же:       – Ты ведь мог, я не знаю, прогуляться в парке, например. Или сходить в музей. Или заняться буквально чем угодно, что не связано со взломом системы безопасности Куантико.       – А как ты вообще... – Азирафель бросает на него выразительный взгляд. Кроули морщится и кивает. – Ну хорошо. Ладно, да. Кстати говоря, это оказалось пугающе просто.       Азирафель вздыхает и откидывает голову на подголовник.       – Это опасно, Кроули. А мы сейчас не можем позволить себе так рисковать, – это прозвучало мягче, чем он хотел. Как, впрочем, и большинство других вещей, связанных с Кроули.       – Да знаю я! Просто, говорю же, мне было так... запредельно, непередаваемо скучно. И еще я волновался. Но в основном все же сходил с ума от безделья.       – И поэтому снова решил выкинуть что-то невероятно глупое?       Кроули изворачивается, делая какое-то очень сложное на вид телодвижение, чтобы принять более удобное сидячее положение боком. Затем он снимает очки. Теперь он снимает очки каждый раз, когда они остаются вдвоем – а Азирафель каждый раз делает вид, что это не имеет большого значения и что от этого жеста у него не перехватывает дыхание.       – Ну как бы... в общем-то... да. Да, такое бывает. Так уж вышло, что я склонен вытворять всякую ерунду, когда мне становится скучно и нечем заняться.       Это чувство накатывает на него резко и неожиданно, подкрадывается словно из ниоткуда. По ощущениям – будто кровь стынет в жилах. Азирафель почти заметно вздрагивает. Все дело в том, насколько буднично прозвучали эти слова про ерунду со скуки из уст Кроули.       А что, если... Азирафель ведь, в конце концов, действительно очень скучный человек. У него ведь по сути нет никаких увлечений, кроме чтения, ему не особенно сильно нравятся люди – друзей у него всего двое, а единственный способ получить удовольствие от выходного дня – это свести социальное взаимодействие к минимуму. А что, если... он ведь и вправду даже не задумывался об этом как следует, верно? Срывается, сбегает, перечеркивает все и бросает свою жизнь на произвол судьбы, поддавшись каким-то чувствам, каких никогда раньше не испытывал к человеку, с которым и знаком-то был всего ничего? Кто-то, кто может заскучать с ним до смерти уже через месяц, а то, черт возьми, и через неделю нормальной жизни, без постоянных выбросов адреналина, без этого перманентного ощущения опасности?       Так а что, если Азирафель – тоже просто очередная ерунда? А что, если, если, если... он так навсегда и останется лишь временным отвлечением, отдушиной?       – Эй, куда ты там сейчас уплыл? – Кроули все еще здесь, сидит боком за рулем, беспорядочно раскинув свои длинные конечности. – У тебя все лицо прям будто... заледенело.       – Мне, пожалуй, лучше вернуться к работе, – Азирафель очень рад, что его голос не дрогнул. Ему нужно уйти и... разобраться со всем этим, разложить по полочкам. Подумать о том, о чем ему следовало подумать гораздо раньше. Побыть подальше от этих пронизывающих глаз. – А тебе стоит поехать домой.       На мгновение в голове Азирафеля мелькает мысль о том, что могла бы сказать Анафема Гаджет о его ауре сейчас. Теперь в ней наверняка куда больше серого и куда меньше пурпурного. Просто целая куча оттенков серого.       – Ч-что... стой, эй, погоди, что только что произошло? – Азирафелю удается увернуться от руки, которую Кроули протягивает к нему, и притвориться, что не заметил, как у того вытянулось лицо. – Да чего я сделал-то?       Азирафель не знает, что на это ответить, поэтому просто выходит из машины. Благо его собственный автомобиль припаркован всего в нескольких местах справа, так что у него нет времени на подумать и, впоследствии, вполне вероятно, скатиться к панике.       Разумеется, он даже не успевает завести двигатель, как кое-кто забирается к нему на пассажирское сиденье и блокирует все четыре двери.       – Нет, нет, нет, ни хрена, и не думай об этом. Никуда ты не сбежишь, пока не объяснишь мне, что это вообще такое сейчас было, – все это Кроули выпаливает буквально на одном дыхании. – В чем дело?       Азирафель закрывает глаза и делает один глубокий вздох.       – Прошу тебя, возвращайся домой и прекращай взламывать правительственные камеры наблюдения...       – Даже в топ десять самых опасных моих поступков это не входит, и ты прекрасно об этом знаешь, – Азирафель вдруг осознает, что это, наверное, самый долгий момент, когда он видит глаза Кроули при дневном свете. Опять же, неудивительно, что тот все время их скрывает: в этих глазах – все. Абсолютно. – Ну и? Что не так? Мне воспроизвести весь наш разговор с самого начала или ты может сам что-нибудь скажешь?       Он молчит. А Кроули не сводит с него глаз – в них пылает что-то такое, что Азирафель отказывается принимать за стыд.       – Слушай, да, я в курсе, что меня много. И что я много на себя беру – знаю. Я... это был перебор, лишнее, я понимаю, тупо вышло, идиотизм полный и... о, черт, – момент, когда до Кроули доходит суть, настолько четкий, что Азирафель будто наблюдает за этим в замедленной съемке. – Нет, блять, это не то...       – Все в порядке, – перебивает его Азирафель. – Правда, все хорошо. Нам обоим просто следует разойтись по домам и... – И подумать о том, что они вообще делают. Стоит ли оно того. Стоит ли он сам всех этих сложностей, если скука вечно висит над его головой, как дамоклов меч. – И сделать паузу, перевести дух.       – Нет-нет-нет, – Кроули мотает головой, немного судорожно, и снова напоминает Азирафелю мокрого пса. – Давай ты сейчас замолчишь на секунду и просто послушаешь меня, ладно? Мне нужно кое-что проговорить вслух и внятно, а у меня это дело очень хреново получается.       – Кроули...       – Со мной всегда так. Серьезно – постоянно. Я несу без разбора всякую хрень, потому что не умею нормально разговаривать с людьми – так, чтобы ничего не испортить, не накосячить. Поэтому и молчу обычно, никому ничего не рассказываю в принципе, просто прячусь за эту... роль, которую сам же для себя и придумал еще целую вечность назад, потому что так делать проще, чем пытаться быть... ну, вот этим, – ему приходится сделать паузу и перевести дыхание, но она слишком короткая, чтобы Азирафель успел что-либо сказать. Хотя не то чтобы он знал, что говорить. – А как только мне становится скучно, что случается достаточно часто, я просто сбегаю – это же легко, когда и терять-то по сути особо нечего, понимаешь? Но потом я встретил тебя и... м-м-гм.       Кроули с силой трет лицо обеими руками. Его бледная кожа моментально краснеет от этих грубых движений. Азирафель борется с желанием успокоить его более нежным прикосновением.       – Я бы мог все свои оставшиеся вечера провести на твоем диване, уткнувшись в экран ноутбука, и для полного счастья мне бы этого за глаза хватило. Да я, черт возьми, мечтаю об этом. Сегодня я готов был на стены лезть от скуки, и все, чего мне хотелось – это увидеть тебя. Не сбегать, не искать себе другое занятие, а просто... только тебя.       Горящий взгляд Кроули словно пытается прожечь дыру в Азирафеле. Он умоляет его, как бы абсурдно это ни звучало. Кроули умоляет Азирафеля понять.       Азирафель сжимает руль так крепко, что белеют костяшки пальцев. Слова вылетают из его рта прежде, чем он успевает даже подумать о том, чтобы остановить их.       – А что, если это... ну, то, что мы делаем, все, что между нами – этого уже через край?       – Ты мне не надоешь, – мгновенно отвечает Кроули.       Азирафель издает смешок.       – Быстро же ты, однако.       – Понятия не имею, что за бред тебе там сейчас нашептывает твой мозг, но судя по тому, как ты вылетел из моей машины, примерно догадываюсь. Так вот: ты мне не надоешь. Я это точно знаю. А теперь ты может уже перестанешь хвататься за руль так, будто он тебя обидел?       Азирафель не двигается.       – Почему ты так уверен в этом? – он прочищает горло. – Я ведь скучный. Интроверт. Сноб. Как только спадет адреналин...       – Ангел, я целый год не спал по ночам, ковыряясь во всем подряд и выискивая любой компромат на буквально кого угодно, лишь бы только у меня был повод позвонить тебе, – голос Кроули жесткий и твердый, но в глазах столько тепла и нежности. – Я полностью забил на миссию Змея в тот самый момент, когда ты только посадил меня на зарплату департамента, но все равно продолжал обшаривать и копаться в самых темных уголках интернета, чтобы хоть что-нибудь тебе принести. Ты серьезно думаешь, что я так сильно парился о статистике раскрываемости преступлений вашего отдела?       Азирафель – человек рациональный, в каком-то смысле. Когда ему предоставляют доказательства, он обычно делает наиболее логичные и разумные выводы. И все приведенные сейчас доказательства – от слов Кроули до его действий и выражения лица – указывают на одно определенное и очевидное. Но при этом Азирафель – тревожный комок нервов, и большую часть времени настолько эмоционально подавлен, что его пример стоило бы включить в учебные пособия для всех психотерапевтов страны. А еще он влюблен. Очень, очень глубоко и сильно.       И у него все еще есть вопрос, который терзает его уже долгое время. Наверное, он и есть причина серого в пурпурном.       – Так почему именно я?       Кроули наклоняется и целует его. Коротко, не задерживаясь, просто легкое прикосновение. Это убеждение, и это ответ.       – Потому что ты невозможный засранец, – говорит он ему прямо в губы. – Ты смотришь на шумных людей в барах так, будто они тебя лично оскорбили; и тебе приходится подавлять рвотный рефлекс буквально после одного глотка пива; и ты разговариваешь как королева Елизавета, хотя всю свою жизнь прожил в гребаном Вашингтоне; а еще ты рассортировал свои книги по авторам и названиям, как будто обитаешь в какой-то библиотеке, – он снова целует его. – Спрашиваешь, почему именно ты. Какой же тупейший вопрос.       Азирафелю следовало бы возмутиться. Из-за поцелуя, из-за сравнения с королевой Елизаветой и из-за комментариев о своих книгах. Ему следовало бы откинуться на спинку сиденья и снова сказать Кроули, чтобы тот уходил. Но когда открывается его рот, уголки которого уже начали приподниматься без разрешения, он произносит:       – Я влюблен в тебя.       Кроули замирает. Находясь так близко, Азирафель буквально чувствует, что тот больше не дышит. И он уже всерьез собирается начать беспокоиться о его потреблении кислорода, как Кроули вдруг выдыхает – сдувается, будто воздушный шарик, обдавая щеки Азирафеля потоком теплого воздуха.       – Задние стекла у этой твоей громадины... тонированные, да?       Это определенно не то, что Азирафель ожидал услышать в ответ на свое признание.       – Э-эм... да?.. – растерянно произносит он.       – Супер, – Кроули снова выдыхает. – У меня чертовски хорошо получается взламывать камеры. А это значит, что в запасе у нас есть еще примерно минут пятнадцать.       В следующий момент Азирафеля за лацканы пиджака затаскивают на заднее сиденье его машины, демонстрируя силу, о которой он, откровенно говоря, в данный момент не готов задумываться. И он не успевает опомниться, как оказывается придавленный теплым, извивающимся телом, которое, кажется, прикасается к нему везде и сразу. Он чувствует руки в своих волосах, на лице, на груди, скользящие по бокам, и все это время его целуют с такой одержимой жадностью, с какой его никто никогда в жизни не целовал. Азирафель не выдерживает и хихикает – правда, именно хихикает, к его собственному ужасу.       – Стой, подожди секунду... – пытается он.       – Да пошел ты, – шипит Кроули, прежде чем вернуться к поцелуям. – Мучает, блять, меня неделями, – бормочет он где-то под его подбородком, – а потом просто берет и сбрасывает долбаную... водородную бомбу.       – Только не говори мне – о господи, не смей мне там следов наоставлять – что ты удивлен.       – Нет, я не удивлен, конечно... черт, а то, что все так, ну... это вообще точно нормально? – Кроули отрывается от пульсирующей жилки на его шее и тянется к губам. – Помню, мы ведь вроде как договаривались, что не будем, а... м-м-гм...       Да, договаривались. И снова поклялись. Азирафель просто слишком слаб для этого, и оба раза, когда клялся, он прекрасно понимал, что не сдержится.       – Я тоже помню, – говорит он, разрывая поцелуй и обхватывая ладонями щеки Кроули. – Но, боюсь, прямо сейчас не могу этого не сделать.       – Отлично. Да. Это... это очень охренительно, – Кроули опускает голову, и несколько прядей медных волос падает ему на глаза. Азирафель наконец-то поддается порыву и откидывает их назад.       – Еще десять минут?       – Ты слышал когда-нибудь про семь минут на небесах? – Кроули демонстрирует ту самую дьявольскую ухмылку, которая несколько месяцев назад заставила Азирафеля стереть из памяти годы самоограничений.       – Было дело, да. В средней школе, – и Азирафель опять начинает хихикать, но губы Кроули снова оказываются на его губах так быстро, что у него не остается времени на смущение.       И... Кроули целует его так, будто весь мир в огне.       А Азирафель, как правило, любит смаковать моменты, он во всем предпочитает неспешность: ему нравится медленно есть, нравится перечитывать одну и ту же главу по несколько раз, чтобы как следует пропустить через себя суть, нравится принимать ванну, а не душ, чтобы понежиться в тепле дольше положенного.       Сейчас же он начинает понимать, что вообще-то, оказывается, ничего не имеет против скорости, если такой темп задает Кроули. Не возражает против жара, сбивчивого дыхания, жгучего желания, что вспыхивает с каждым прикосновением языка, с каждым укусом, с каждым нетерпеливым сжатием мягкого тела.       Ему всегда казалось, что лучший способ по-настоящему насладиться, прочувствовать что-либо – это любить медленно, размеренно, тратить как можно больше времени и растворяться без остатка в каждой детали. Каким же дураком он был; теперь он осознает, что если в этом есть любовь, то ритм уже в принципе не имеет ни малейшего значения.       И вот тогда становится удивительно легко подстроиться под темп Кроули: просто зеркалить каждое его прикосновение, так же прихватывать зубами, там же царапать ногтями. От этого все не становится менее хорошим, менее пронизанным любовью. Скорее наоборот – это сужает восприятие, обостряет чувства до предела, усиливает все до такой степени, что единственное, что он способен видеть, слышать, чувствовать, ощущать на вкус – это только сам Кроули. И он не хочет, чтобы это когда-либо заканчивалось.       Однако в какой-то момент у них все же появляется необходимость отдышаться.       – Я, кстати, тоже, если что, – выдыхает Кроули ему прямо в губы, отстраняясь не больше, чем на несколько дюймов. Его колено проскальзывает между бедер Азирафеля. – Ну, это... влюблен в тебя, в смысле. Очевидно же.       Азирафель жмется к нему еще сильнее.       – Да, более чем.       Он ощущает улыбку Кроули на своей шее.       – Ты так мило покраснел, когда арестовывал меня, что все, о чем я мог думать тогда – ну вот и все, приехали.       Азирафель, не убирая рук из волос Кроули, приподнимает его голову.       – Твои глаза, – говорит он, – когда я впервые увидел их – это было мое все. Хотя я и не хотел признаваться в этом. Даже самому себе.       Из груди Кроули вырывается какой-то жалобный звук, он тянется к Азирафелю всем телом, буквально тая в его объятиях, и прижимается к губам легким, сдержанным поцелуем.       – Для тебя, – шепчет он. – Только для тебя.       И Азирафель... Азирафель не сомневается. Азирафель верит ему. Вот так просто.       – Поцелуй меня.       – Конечно. – И он целует его. Не отрываясь. Снова, и снова, и снова, и... пока вдруг не раздается звонок телефона Азирафеля. – Нет, пожалуйста, – шепчет Кроули, все еще осыпая короткими поцелуями его щеки, подбородок, линию челюсти. – Пускай звонит.       Азирафель очень, очень сильно хочет проигнорировать этот звонок.       – Это рабочий, – говорит он, проводя рукой по волосам Кроули. – Возвращение в реальность, – вроде ледяного душа, хотя и не настолько холодного, как он ожидал. Ему все еще необычайно тепло.       – У нас же должно было быть еще пять минут, – недовольно ворчит Кроули, но в то же время начинает выпутываться. Затем приподнимается на коленях, и представляет собой то еще зрелище: взлохмаченные волосы, припухшие губы, затянутый взгляд.       Азирафелю искренне хочется сжечь свой телефон, который все никак не унимается.       Он выуживает его из заднего кармана и отвечает резким голосом:       – Фелл.       – Сколько нужно времени, чтобы отвезти образец в Куантико и вернуться обратно? – голос Габриэля Уорда еще никогда не звучал так раздраженно, а это уже о многом говорит. – Живо тащи свою задницу сюда.       Азирафель даже не успевает что-либо ответить, как тот уже сбрасывает.       – Вот и поговорили.       – Урод, – говорит Кроули. – Надо было его жестче шантажировать.       – Мы никого не шантажировали... о, ладно, черт с ним.       Азирафель тоже усаживается, пытаясь решить свою проблему, но без особого успеха. Кроули ухмыляется.       – Чудовище.       – Тебе же это нравится.       А ведь так и есть. Ему действительно нравится. С ума сойти.       Однако сейчас им обоим пора возвращаться в реальный мир.       – Мне правда нужно ехать.       – Знаю, – Кроули приглаживает свои растрепанные волосы. – Пойду приводить в порядок камеры. Потом вернусь домой и еще немного попялюсь в экран, – он делает паузу. – Подумаю о тебе.       Азирафель подается вперед, обвивая руками его шею. Губами находит ухо Кроули и шепчет:       – Прости. В следующий раз ты попросишь у меня еще пять минут только потому, что не захочешь вылезать утром из постели, а я – очень жаворонок. Обещаю, – он вообще-то не должен разбрасываться обещаниями, учитывая его работу, но это – это ему необходимо пообещать и самому себе.       Кроули прерывисто выдыхает и крепче прижимает его к себе.       – Мне нужно срочно выползти из этой машины, пока я не выкинул какую-нибудь дурость, например... не знаю, пока нахрен не похитил тебя и не увез куда подальше, – он еще раз сжимает его. – Я люблю тебя.       И Кроули хлопает дверцей прежде, чем Азирафель успевает сказать ему то же самое в ответ.

***

      Поездка обратно проходит крайне странно.       Ему очень хочется насвистывать себе под нос, хочется прислушиваться к щебету птиц за окном, хочется подпевать играющей по радио «Only You», но он воздерживается от этого. Во-первых, единственная радиосвязь в этой машине – полицейская, и по ней определенно не крутят хиты 50-х. Во-вторых, некоторые вещи принадлежат исключительно неприкосновенной территории его квартиры: пение и свист – одни из них.       Бейдж, болтающийся у него на шее, весит еще больше, чем обычно, после этой... встречи. Большую часть жизни он казался ему оковами, цепями, но теперь же ощущается как якорь. Единственное, что все еще привязывает его к этой жизни. Еще один слой, который ему нужно сбросить. И мысли об этом ужасно обнадеживают.       Уже когда он находится примерно в пяти минутах езды от участка, его рация вдруг оживает.       – Пять-ноль-два-три Чарли, прием?       Азирафель узнает голос Адама. И хмурится.       – Пять-ноль-два-три Дэвид, на связи. Что там у тебя?       – Я проводил повторный опрос в бесплатной столовой, брал дополнительные показания, и парень, который волонтерит тут на регулярной основе, сказал, что ему есть чем поделиться. Сержант хочет, чтобы ты тоже был здесь, прежде чем я начну.       Азирафель вздыхает. Ну конечно. Так в духе Габриэля Уорда – приказать ему срочно вернуться в участок только для того, чтобы через несколько минут отправить на другой конец города. Он мог бы запросто послать туда и Нину, если уж действительно так необходим был кто-нибудь старший по званию, но нет, ему просто обязательно нужно поиздеваться над Азирафелем еще больше.       – Понял тебя, Адам. Скоро буду.       – Спасибо, Ази, – голос Адама звучит немного отрывисто. – Прости, что выдернул.       Азирафель невольно улыбается.       – Все хорошо, не бери в голову.       И следующие сорок минут он проводит так же, как и предыдущие тридцать: в мыслях о Кроули. О его волосах, более мягких на ощупь, чем кажутся на первый взгляд, шелковистых, с легким приятным ароматом, что явно результат тщательного ухода. Ему бы хотелось взглянуть на ванную Кроули, на все его многочисленные флаконы и баночки, аккуратно выстроенные в идеальном порядке на полочках. Он бы без устали дразнил его по этому поводу, а Кроули бы, конечно, ворчал и подкалывал его в ответ, припоминая бесконечный арсенал кремов для рук.       И о его руках, да. Руки у него тоже мягкие и нежные, хоть и мозолистые, с более огрубевшей кожей, чем его собственные. Когда они обводили бока Азирафеля, их прикосновения ощущались такими благоговейными, почти что поклоняющимися. Эти длинные пальцы и слегка изогнутые костяшки, касающиеся его так, словно он был чем-то драгоценным, Азирафелю так хотелось обхватить своими, целовать и никогда не отпускать.       О глазах Кроули он и так всегда думал, это не новость. Но никогда раньше он не видел его таким открытым, таким искренним, таким прозрачным. Никогда раньше не видел их затуманенными желанием, блестящими от эмоций и переполненными чувствами. Он вынуждал Кроули держать в себе всю эту любовь – еще один пункт в его постоянно растущей куче сожалений. Больше никогда. Вот еще одно обещание, которое он может дать.       Припарковавшись у столовой, он обнаруживает, что стоянка почти пуста, за исключением знакомой ему машины Адама.       Сам же Адам стоит, прислонившись к ее правому боку, и смотрит куда-то в никуда. Азирафель глушит двигатель, и почти сразу же его профайлерский взгляд подмечает, как пальцы левой руки Адама ритмично постукивают по бедру, а правой – дергают губы. Нервничает.       Он не хочет, но... напрягается. Внутренний голос напоминает ему, что в списке Змея осталось всего лишь одно имя, и что это место выглядит таким подозрительно безлюдным. Он вздыхает и слегка дрожащей рукой достает пистолет из специального отделения, засовывая его за пояс.       Азирафель надеется, что использовать его не придется, но он уже переключился в режим профайлера. Обратного пути нет.       – Как-то здесь пустовато, – говорит он в качестве приветствия. – Я не слишком припозднился?       – Нет-нет, все нормально, ты как раз вовремя. Свидетель внутри. Он там порядки наводит, – Адам продолжает смотреть на его подбородок, на лоб – куда угодно, только не в глаза. Он лжет. У Азирафеля в груди все сжимается.       У него на телефоне включена геолокация, да, но он помнит, что на этой парковке отсутствует видеонаблюдение. Именно поэтому убийца изначально и выбрал это место.       – Сообщу тогда Нине, что уже добрался до тебя.       – Не нужно. Я уже сказал и ей, и боссу, что ты едешь. Ну что, пойдем? – говорит Адам, по-прежнему избегая его взгляда. Азирафель не сомневается, что Нина и Габриэль наверняка в курсе, где он находится. Но и понимает, что им и в голову не придет проверять его, пока он сам не выйдет на связь. Да и зачем? Он ведь просто проводит допрос с Адамом. Нина до сих пор не верит, что убийца на самом деле – кто-то из своих. Эта мысль, несомненно, придет ей в голову, но только когда уже может быть слишком поздно.       Так. Ему нужно выдохнуть и успокоиться. Он сейчас просто... накручивает себя.       Азирафель улыбается, глядя Адаму прямо в глаза.       – Хочешь совет, офицер Янг? – Он намеренно тянет время. Хочет удержать их с Адамом снаружи, пока ему не удастся отвлечь его внимание настолько, чтобы незаметно включить рацию. – Всегда проводи такие встречи на улице, в идеале – где-нибудь в оживленном, людном месте, где будет побольше свидетелей. Никогда ведь не знаешь, кто на самом деле перед тобой.       Адам потирает ладони и улыбается Азирафелю в ответ. Вот только улыбка эта до глаз его не доходит.       – Да это же всего лишь пустая столовка. И даже если что вдруг – нас-то все равно двое на одного.       Взгляд Азирафеля опускается на подёргивающееся пальцы Адама – его ногти обкусаны. Он должен был уделять ему больше внимания.       – Двое на одного, верно.       В голове у него вопросов хоть отбавляй. Слишком многое не понимается, и еще больше вещей не состыковывается. Но все же он не может игнорировать такие очевидные признаки. Для этого он провел слишком много времени в учебных аудиториях. Одним движением он клацает по рации и переключается на канал Нины:       – Пять-ноль-два-три Эдди, прибыл на место допроса пять-ноль-два-три Дэвида. Прием, – и тут же отключает рацию, не дожидаясь ответа Нины. Последнее, что ему сейчас нужно – это чтобы Адам начал нервничать еще больше.       – Зачем ты это сделал? – Адам закусывает губу и краснеет. – В смысле... я же сказал тебе...       – Она моя напарница. А напарников всегда нужно держать в курсе своего местоположения, – он снова улыбается. – Вы ведь с Пеппер тоже так делаете, правда?       Азирафель не упускает из виду, как вздрагивает Адам, хотя это и едва уловимое движение. Просто у него наметанный глаз – и именно поэтому его присутствие здесь еще больше злит его.       Действительно, мне бы сейчас в клуб, а не вот это вот все, проносится у него в голове.       – Ну теперь-то мы можем уже зайти? Сержант же ждет новостей.       – Прислушивайся к старшим, Янг. Выведи свидетеля наружу, – Азирафель продолжает говорить легким, шутливым тоном. Возможно, ему не удалось одурачить Адама Янга, но то, как в данный момент тот выглядит скорее напуганным, чем напряженным, означает, что полной картины он все еще не видит.       С того момента, как все это началось, он все время что-то упускал, все время чего-то не хватало, и вот сейчас он чувствует, что очень, очень близок к тому, чтобы понять, что именно.       – Просто пойдем со мной, Азирафель, пожалуйста. У меня сегодня и так очень хреновый день.       Вот оно – открытая дверь.       – У тебя что-то случилось?       Он и до этого замечал, что Адам на взводе. Только списывал все это на ту дурацкую гражданскую войну в офисе.       Адам лишь пожимает плечами.       – Да просто... все как-то кучей навалилось: босс как с цепи сорвался, плюс ты уходишь, Пеппер с закидонами в своем репертуаре, еще и это дело...       Неожиданно телефон Азирафеля прерывает момент – уже во второй раз за сегодня. И это не рабочий.       Это одноразовый телефон. Тот самый, который дал ему Кроули, тот самый, что он всегда носит с собой. Кроули обычно никогда не звонит ему на этот телефон – только пишет. Поэтому он должен взять трубку.       – Извини, мне нужно ответить.       – Это же не твой рабочий телефон, – говорит Адам. Азирафель изо всех сил старается не реагировать на это, сохраняя доброжелательную улыбку и не сводя с него глаз.       – Адам, ну у меня ведь есть жизнь и вне работы. – А затем он отвечает на звонок. – Алло, могу я вам перезвонить позже?       – Ангел, блять, убирайся оттуда нахрен. Сейчас же, – в голосе Кроули звучат отчаянные нотки, а это точно очень плохой знак. – Ты был прав, оба раза. Внешний хакер и человек изнутри – они оба существуют, и это... твою мать, просто уходи, слышишь меня, потом все тебе расскажу. Я уже еду к тебе, только выйди на улицу.       Вот что он упускал. Все это время он пытался вычислить одиночку, когда искать ему нужно было группу.       Ну это логично, в принципе, не так ли? Весь этот уровень технической подготовки, исследования и планирование, способность оставаться незамеченным и при этом быть на шаг впереди – одному человеку такое ведь не под силу, и уж кто-кто, а Азирафель-то должен был, черт возьми, это осознавать.       – Я не могу сейчас разговаривать, – он старается сохранить спокойствие в голосе. – Я на работе.       Он слышит резкий визг тормозов на другом конце линии.       – Ты не можешь говорить. Так, ладно, понял. Черт, да, ясно. Тогда намекни мне, дай хоть какую-нибудь подсказку, что угодно, и я приеду за тобой. Я тебя одного не оставлю.       – Да, – произносит Азирафель, не отрывая взгляда от Адама. В его глазах отчетливо читается выражение, которое Азирафель классифицирует как страх. – Я вам обязательно перезвоню. Все подробности вы можете уточнить у нее. Мне пора, – он сбрасывает звонок. И ему это кажется худшим, что он когда-либо делал в своей жизни. – Прости, – говорит он Адаму, – проблемы с арендодателем. Ну, сам понимаешь.       Адам не произносит ни слова, но и на Азирафеля больше не смотрит. Теперь он смотрит куда-то за его плечо.       Правило номер один при встрече с подозреваемым: никогда не поворачивайся к опасности спиной. Очевидно, что придерживаться этого намного сложнее, когда ты даже не догадываешься, что опасность может исходить не от одного человека. Тем не менее Азирафелю, пожалуй, следовало бы ожидать, что ему зажмут рот и нос рукой, а к лицу прижмут пропитанную чем-то едким ткань.       Хлороформ. Боже, ну как клишировано. В наше время хлороформ используют только в очень плохих фильмах.       Последнее, что его сознание успевает зафиксировать, прежде чем все вокруг погружается во мрак – это другой мужской голос:       – Тебе ничего, блять, нельзя доверить, Адам.