И сожги за собой все мосты

      Пляж. Песок под ногами. Легкий ветерок треплет волосы, высушивая соль на коже. Солнце высоко, но оно не обжигает – только согревает.       Он вдруг осознает, что стоит по щиколотку в воде. Холодная морская пена омывает его лодыжки. Он зарывается пальцами ног в мокрый песок, поднимает голову, позволяя ветру еще больше взъерошить его волосы.       – Залезай в воду, ангел!       Он вроде бы далеко, и в то же время – совсем рядом. Кажется, достаточно близко, чтобы коснуться, но расстояние все равно оказывается слишком большим, чтобы было возможным дотянуться. И он не может пошевелиться. Он бы хотел шагнуть вперед, но тело не слушается – ноги будто прикованы к месту.       – Ну же, давай, всего пару шагов!       Он хочет к нему. Хочет ощутить холод воды на его коже. Хочет почувствовать вкус соли на изгибе его шеи. Хочет провести рукой по растрепанным волосам. Но он не может. Никак. Совсем.       Он протягивает ему ладонь. Это все, на что он способен.       – Мне нужна помощь.       Тот обхватывает ее своей. Ледяной. Твердой. Реальной.       – Тебе только и нужно было попросить.       Он улыбается. Ему улыбаются в ответ. Солнце все еще светит.       Он закрывает глаза и делает вдох. Когда он снова открывает их – воды больше нет.       И Азирафеля на пляже тоже нет.       Там, где Азирафель сейчас – влажно. А влажность – худшее из зол. Во рту у него привкус бетона, в висках глухо стучит, а в затекших руках, связанных за спиной, покалывает.       Кажется, он не очень хорошо проводит время.       Он несколько раз моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, чтобы разглядеть окружающую обстановку и одновременно с этим избавиться от тумана, застилающего сознание.       Ах да. Точно. Его ведь похитили.       Он сидит на жестком стуле в помещении без окон. Яркий свет бьет ему прямо в лицо, причиняя больше боли, чем тугие стяжки, стягивающие руки. Он шевелит ими на пробу – крепко, надежно, действительно качественная работа. Двигает ногами, обнаруживая, что и те прочно связаны.       В самой комнате пусто, за исключением фигуры, маячащей в углу. Азирафель различает знакомые вьющиеся волосы.       – Это очень глупая затея, – говорит он, удивляясь, насколько у него охрипший голос. – Все знали, что я был с тобой, и все знали, где именно. У тебя пара часов от силы.       Он замечает, как Адам вздрагивает, явно совершенно не ожидая, что Азирафель придет в себя, да еще и будет осознавать происходящее. На секунду кажется, что он порывается подойти ближе, но в последний момент будто бы передумывает.       Честно говоря, все было бы куда легче, будь эта чертова лампа выключена. Голова у него и без того раскалывается.       – Думаешь, я этого не понимаю? – огрызается Адам. – Я и сам знаю, что в заднице. Тебе необязательно разжевывать мне, в какой именно.       Азирафель усмехается. Господи, до чего же дерет в горле.       – Ну, мой дорогой, это ведь не тебя, по крайней мере, вот-вот убьют. И раз уж зашла речь об этом – не мог бы ты, пожалуйста, перестать уничтожать мои глаза этим убийственным прожектором?       На удивление, спустя несколько мгновений молчания и каких-то непонятных шорохов, белый свет, выжигающий глаза Азирафелю, сменяется видом покрасневших глаз Адама.       – Гораздо лучше. Благодарю.       – И как ты вообще умудряешься быть таким спокойным, а? – в голосе Адама больше усталости, чем злости.       – Хороший вопрос, между прочим.       Азирафель полагает, что годы обучения и подготовки сыграли свою роль. Он потратил так много времени, изучая и анализируя преступные умы, что сейчас, столкнувшись лицом к лицу с одним из них, чувствует странное спокойствие. Он умеет разговаривать с преступниками. Понимает, как они устроены, как они действуют, как они думают. Знает, что паника – пустая трата времени, которого у него нет и в принципе быть не может. Поэтому просто отказывается ей поддаваться.       Думать о любви всей своей жизни – тоже помогает. О том, кто, наверное, сейчас сходит с ума, пытаясь найти его с помощью той скудной информации, что у него есть. О том, кому бы он хотел оставить больше подсказок. О том, кому он пообещал утра в постели, все возможные «‎еще пять минут»‎, которые тот только захочет, и целую жизнь после всего этого. О том, к кому он обязательно должен вернуться – тот, кто наверняка сказал бы ему, что он так спокойно на все реагирует, потому что полный псих. Он сглатывает внезапно подступивший ком в горле.       – Возможно, я и вправду немного сумасшедший. А может, это у меня просто такие специфические таланты.       Адам фыркает, усмехаясь без капли веселья, и проводит рукой по волосам. Он по-прежнему выглядит как его юный коллега, который когда-то равнялся на него, смотрел с восхищением в глазах, готовил вместе с ним кофе и жаловался на босса. Все это кажется совершенно невозможным, но все же вот он – прямо перед ним.       Азирафель внезапно вспоминает обо всех несостыковках в этой невозможной ситуации. И да, кстати говоря:       – У меня все же есть кое-какие вопросы.       Однако в ответ на это раздается уже другой голос:       – А почему ты не предупредил меня, что он так много болтает?

***

      – В каком, блять, смысле, вы их потеряли? – В течение последних пятнадцати минут Кроули кричал... много, да. Но это совсем не значит, что он скоро остановится. Если он перестанет кричать – начнет думать. А если он начнет думать, то умрет. Поэтому он продолжает кричать. – Все эти ваши сервера... и оборудование, и деньги, и фонды, и что там у вас еще за хрень есть... нахуй оно вам все надо тогда? Чтобы вы, мать вашу, людей как носки теряли?       Стоит отметить, Нина Золая выглядит сейчас, пожалуй, спокойнее, чем он когда-либо ее видел – учитывая, что в тот единственный раз, когда он ее видел, она грозилась его убить.       – Их мобильные телефоны выбросили на последнем известном местоположении. Я уже разослала ориентировку на машины обоих...       Кроули смеется.       – Серьезно? Нет, ну ты правда думаешь, что они бы взяли одну из своих машин?       Она игнорирует его.       – ... плюс активный розыск таинственного синего седана до сих пор продолжается, а еще я задействовала весь отдел, чтобы те прочесывали улицы и просматривали каждую камеру видеонаблюдения в округе. И параллельно все это время я ломаю голову, как мне, черт возьми, теперь быть с тобой.       Он влетел на парковку возле офиса Азирафеля так, будто все вокруг объято адским пламенем – что, в общем-то, для него по ощущениям так и было (и до сих пор так и есть). Все подробности можешь уточнить у нее, сказал он, и это единственная подсказка, которую Азирафель смог ему дать, прежде чем... так, нет, не думать об этом. Он начал тараторить еще как только увидел, что она мчится к нему – еще даже не вылезая из машины. Вывалил на нее сходу все, что не успел рассказать Азирафелю, пока она не затолкала его в какую-то старую пыльную каморку, по полу которой он в данный момент и наматывает бесконечные круги.       Ему не следовало срываться и тащиться в Куантико. Надо было остаться дома и доделать то, что должен был. Неважно, как сильно он хотел увидеть Азирафеля, неважно, как сильно хотел услышать его, как сильно хотел провести с ним хотя бы пять минут без разговоров об этих чертовых убийствах, как сильно ему нужно было смотреть, касаться, ощущать, любить... о господи, как же сильно он его любит.       Ему следовало проявить терпение и просто закончить свою гребаную работу.       – Давай еще раз – с самого начала все, что ты узнал. Только на этот раз человеческим языком.       Кроули мотает головой.              – Ты реально собралась разбираться с этим в одиночку? Нет, так нихуя не пойдет. Тебе, блять, люди нужны...       – Слушай сюда внимательно, грамотей, – говорит она, и в любой другой ситуации Кроули бы даже оценил эту резкость. – Ты не умничаешь и не учишь меня делать мою чертову работу. Ты говоришь мне только то, что я у тебя спрашиваю и когда я у тебя это спрашиваю, а я уже сама решаю и нахожу способ, как донести информацию своим людям так, чтобы не спалить твое имя.       Кроули уже открывает рот, чтобы возразить, но не успевает ничего произнести.       – Не ты один его любишь, дурень. И я знаю, что если сделаю хоть что-нибудь, что подвергнет твою задницу опасности, он мне этого никогда и ни за что не простит. Поэтому ты сейчас же заканчиваешь ныть и начинаешь рассказывать по существу, а потом будешь сидеть здесь и не высовываться столько, сколько я скажу. Ты меня понял?       Кроули хочется поспорить. Он хочет еще покричать, хочет заявить, что ему плевать на свое положение, хочет сказать, что почти уверен, что просто-напросто умрет, если не увидит Азирафеля в целости и сохранности и как можно скорее. Но ведь она уже и так об этом знает, верно? И Азирафель сам, к тому же, отправил его к ней. Поэтому он сглатывает и выдавливает из себя:       – Понял.       – Молодец. Теперь поехали – выкладывай. Медленно и спокойно.       И Кроули принимается рассказывать.       Оставив Азирафеля на парковке, он вернулся к себе домой (Нине он, разумеется, много чего о встрече на парковке не договаривает; он же не настолько тупой; плюс то, что произошло в машине, касается его и только его; точнее, их обоих; нет-нет, не думать об этом). Программа все еще шуршала по департаментскому серверу, и копаться в жизни Адама Янга оказалось так же уныло, как и в жизни его напарницы. Очень хороший парень сам по себе, ничем не заляпанная репутация, никаких судимостей и каких-либо проблем с законом – ни в юности, ни позже, – отличные оценки, успешная карьера, идеальная семья. И именно это всегда и привлекало внимание Кроули: если ты не можешь найти никакой грязи – значит, ее просто лучше спрятали.       И вот потом его программа наконец-то подала признаки жизни; он узнал, что учетную запись Адама Янга использовали (причем с неопределенным айпи-адресом) для доступа к серверу департамента и скачали все, что у тех было на Белинду Принс, и сразу все понял. Вот тогда-то он и должен был позвонить Азирафелю. Но он этого не сделал.       Он начал изучать его семью. Самая обычная пара, официально зарегистрированный брак, абсолютно легальная работа. Вот только выяснился один нюанс: Дейрдре Янг за шесть лет до появления на свет Адама Янга, судя по всему, родила призрака. Кроули нашел больничные записи, свидетельство о рождении и кучу других бумаг, но не обнаружил ни единого следа этого ребенка в жизни обоих родителей, даже свидетельство о смерти, которое, несомненно, многое бы прояснило.       Однако в интернете ничего бесследно не исчезает. Особенно целый шестилетний ребенок, которого в этом же возрасте, к слову, и определили в центральную психиатрическую больницу Вашингтона, что подтверждается документом, подписанным его матерью и отцом и припрятанным глубоко в больничных архивах.       – В психушку? Шестилетку?       Кроули кивает. Психопатические наклонности с тягой к насилию и ярко выраженной агрессией по отношению к животным и людям. Больше никаких подробностей Кроули о диагнозе не нашел, но они не особо-то и были ему нужны – произошедших событий для объяснений хватало с головой.       – То есть родители просто взяли и избавились от него? Даже не попытались заняться его лечением, обратиться к психотерапевту?       – Да хрен его знает. Может, они тогда по деньгам не потянули, вот и пристроили его «на время» в лечебницу, чтобы помогли хоть как-нибудь. Ну и потом просто... так и не забрали обратно.       Таким образом мальчишку сначала швыряло между психиатрическими учреждениями, потом из одного приюта в другой, а затем он снова очутился в клинике, так толком и не вырвавшись из системы, пока не достиг совершеннолетия. Тогда он официально сменил себе имя и каким-то чудом сумел подчистить все следы своего существования в интернете, даже с большинства государственных баз данных, куда обычным людям не так-то легко пробраться. Он так же хорош, как и Кроули. Возможно, даже лучше – моложе ведь. Нет, он не хочет об этом думать, потому что должен найти его.       Единственная причина, по которой Кроули знает его настоящее имя – это то, что ему удалось получить доступ к архивам его последнего лечебного стационара и пролистать старую медицинскую карту Тедди Янга.       – Там многократно упоминается, что он рвался сменить имя на Уорлок. Без понятия, зачем. И я не знаю, по какой конкретно причине он выбрал себе фамилию Даулинг, но именно она значится на его водительских правах. И это буквально все, что есть на этого ублюдка в сети.       Ни адреса, ни самой машины, ни черта другого больше. У него на руках нет ничего, кроме имени и размытой фотографии на старых правах. Этот человек утащил Азирафеля, а у него вообще ничего нет. Нет, ему действительно нужно срочно перестать об этом думать.       Нина молчит ровно две секунды.       – Ясно, ладно. Господи боже, я поняла, – затем она достает телефон и начинает говорить, даже не взглянув на него, – Так, Пеп, подключай всех, кого только вспомнишь, опроси и выясни, знает ли кто-нибудь что-нибудь о Уорлоке Даулинге или Тедди Янге. Осведомителей, коллег, случайных прохожих – мне плевать, кого и как, просто найди хоть что-то, – пауза, – Потому что я твой начальник и сказала тебе так сделать, вот почему. Перезвоню через минуту, – затем она переключает внимание на него. – А ты жди здесь и никуда не дергайся. Я скоро вернусь.       Прошло всего-то несколько часов с того момента, как Азирафель посмотрел на него своими глазами, которые иногда бывают голубыми, иногда зелеными, но всегда летнего оттенка и его любимого, и сказал, что любит. Пообещал ему «следующий раз». Даже извинился – как будто бы ему было за что извиняться перед Кроули. И вместо того, чтобы схватить за руку и увезти как можно дальше, Кроули отпустил его. Более того – он сам ушел от него.       Он не может просто сидеть сложа руки и ждать, пока кто-нибудь другой что-нибудь сделает. Не после всего этого. Он хочет кричать, рвать и метать, сжечь весь мир дотла, если это даст ему еще хотя бы пять минут с Азирафелем.       – Пожалуйста, Нина, – он не чурается умолять. Не тогда, когда дело касается Азирафеля. – Дай мне хоть что-нибудь сделать. Что угодно. Я его... – Нет, он не станет говорить ей об этом. Эти слова принадлежат им и только им двоим. Хотя, боже, она и так это знает. – Он – все. И я не могу... – Потерять его. Оставаться на месте. Секунду прожить, не зная, в порядке ли он. Секунду прожить без него. Выбирай, что хочешь. Все варианты подходят.       Несмотря на все эти героические попытки сохранять спокойствие его голос предательски срывается.       Он тоже знает кое-какие секреты Нины Золаи. И знает, что где-то в глубине души она понимает его; понимает, каково это – любить настолько сильно, пускай он даже и эгоистичный, и самовлюбленный, и вообще никто никогда не любил кого-то так, как он любит Азирафеля. А еще он знает, что выглядит жалким, отчаявшимся и, возможно, слегка неадекватным, и только надеется, что она сжалится над ним.       Нина вздыхает и запрокидывает голову.       – Я еще очень об этом пожалею, – бормочет она. – Пошли со мной.

***

      – Я сам могу ответить на все твои вопросы, если это поможет хоть на секунду закрыть твой рот.       Это молодой человек. Возможно, чуть старше Адама, но определенно моложе Азирафеля. На вид ему около тридцати лет, светлокожий, длинные темные волосы и (насколько он мог разглядеть) темные глаза, рост выше среднего, худощавое телосложение. Форма лица угловатая, черты резкие, в правом ухе поблескивает серебряная серьга.       Он совсем не похож на человека, который мог бы стать серийным убийцей. Хотя, если подумать, все они редко когда выглядят соответствующе.       Азирафель прочищает горло и фокусирует свой взгляд, пристально глядя ему прямо в глаза. Парень отвечает тем же, даже не моргая.       – Что ж, для начала, пожалуй, мне бы хотелось узнать ваше имя.       Тот в ответ смеется.       – Пиздеж, – говорит он. – Насрать тебе на мое имя. Ты хочешь узнать: почему вы это сделали, и как вы это сделали, а испытываете ли вы чувство вины, и бла-бла-бла. Поверь, я по сценарию этой дребедени не раз уже пробегался.       Каждое его слово пропитано откровенным презрением. Он явно имел дело с системой – в этом Азирафель не сомневается, хотя не может сказать наверняка, в качестве кого. Он цитирует стандартный ряд вопросов сразу из двух разных видов процедур: психиатрической экспертизы и полицейского допроса. Азирафель подозревает, что ему довелось поучаствовать и в том, и в другом.       Он переводит дыхание.       – Почему – это зуд, который вам так и не удалось почесать. Вероятно, навязчивые мысли появились у вас еще в раннем детстве, и вы потратили годы, пытаясь найти кого-нибудь, кто смог бы помочь вам их реализовать, кто смог бы утолить эту потребность, но безуспешно. До недавнего времени, разумеется, поскольку последние несколько месяцев вы уже только и делали, что оттачивали свои методы, доводили до совершенства. Как – вы очень умны. Возможно, умнее всех, кого когда-либо встречали в своей жизни, и это всегда было вашей проблемой. Вы методичный, хитрый, расчетливый, перфекционист, и у вас есть ресурсы, так сказать, козыри в рукавах. Испытываете ли вы чувство вины – ну это сам по себе довольно глупый вопрос, не находите?       Это как ставка в азартной игре; чистой воды ход на удачу, если уж на то пошло. Он может сорваться, взбеситься, разозлиться на уверенный тон Азирафеля, ситуация может обостриться и выйти из-под контроля прежде, чем появится шанс что-либо предпринять.       Но не то чтобы у него есть так много других вариантов: ему нужно время – ему нужно дать своим людям время найти его. Поэтому он будет тянуть его единственным известным ему способом – тем, что у него действительно хорошо получается: заговаривать зубы.       Молодой человек по-прежнему внимательно смотрит на него. Азирафель тоже взгляд не отводит. А потом вдруг на лице того появляется ухмылка. И делает она его гораздо моложе.       – Он хорош, Адам, спору нет. Отдаю тебе должное.       Азирафель кивает, сохраняя невозмутимое выражение лица.       – Благодарю.       – Ладно, так и быть, – парень цокает языком, – раз уж ты дал мне три правильных ответа, тогда теперь можешь задать три вопроса.       Принцип «ты – мне, я – тебе». Его сознание работает исключительно на основе взаимообмена: он не понимает понятий одолжение, бескорыстные действия, поступки без цели и личной выгоды. Классические признаки людей с психопатическими наклонностями. Азирафель снова кивает.       – Звучит вполне справедливо. В таком случае, я приступлю, с вашего позволения?       Парень насмешливо кривит губы.       – Чего ты разговариваешь как в «Короне»?       На этот раз языком цокает Азирафель.       – Я полагал, сейчас моя очередь задавать вопросы.       Баш на баш. Правила, порядок, четкая система, заранее оговоренные условия – все это крайне важно для таких людей, как этот. Который, как и предвидел Азирафель, ухмыляется еще шире.       – Ладно, сэр, прошу, приступайте. Слушаю вас.       Обычно мозг Азирафеля работает гораздо быстрее, чем у большинства других людей. В повседневной жизни это ощущается скорее как проклятие, чем дар – корень всех его тревожных расстройств. Однако в школе, а теперь, как выяснилось, в ситуации, когда он вынужден вести беседу с серийным убийцей, будучи привязанным к стулу, это все же оказывается весьма полезным преимуществом.       – Как вас зовут? Что вас связывает с Адамом? Принимал ли он участие во всех ваших мероприятиях?       На лице парня мелькает какая-то тень, прежде чем его черты снова принимают беспристрастное выражение. Однако Азирафель этого не упускает и безошибочно узнает. Он ведь и сам когда-то был тем самым юношей, который рос, слушая рассказы о других молодых ребятах, впечатливших его отца тем, что во всем были намного лучше его – и, несмотря на всю ненависть к этому человеку, он безумно завидовал им и тому вниманию, что они получали. Он видел точно такой же отблеск в своем собственном зеркальном отражении больше раз, чем без стыда готов был признать.       – Не то чтобы я хотел, чтобы два моих вопроса касались его, но, видите ли, мне все же очень любопытно узнать масштаб собственной некомпетентности.       – Я вроде никаких разъяснений не просил, – отвечает он, но Азирафель замечает мелькнувшую ухмылку. – Но знаешь что, давай-ка я расскажу тебе одну историю.       Он слегка затягивает свое повествование, склонен чересчур драматизировать и определенно очень любит покрасоваться. Азирафелю удается пару раз украдкой взглянуть на Адама, глаза которого все это время устремлены в пол. Тем не менее история оказывается довольно-таки познавательной: Уорлок Даулинг, давно потерянный брат Адама Янга, брат, от которого избавились, выбросили, как ненужную вещь (и он все еще злится из-за этого – Азирафель считал это по совершенно прозрачной подаче), и который несколько месяцев назад решил, что его младший брат ему что-то должен и теперь пришло время возвращать должок.       – Он сначала даже не врубился, что речь идет о людях, ты прикинь? – Уорлок хрипит от смеха. – Серьезно тебе говорю. Подумал, что мне нужно прикрытие для убийства зверушек.       До Адама, судя по всему, дошло, что к чему, только когда пошла череда убийств в Вашингтоне.       – Он соглашается, чтобы я переехал к нему насовсем, а буквально на следующий день бац – и у него на столе оказывается папка с делом. И тут он такой, как говорится, эврика! Так ведь, братишка? Прям детектив от бога. Ну а потом стало до смешного просто разгуливать по этой гребаной кухне, когда мне вздумается, ведь этот юный следопыт исправно подчищал за мной все следы.       Ненависть, которую Уорлок Даулинг испытывает к Адаму, уходит гораздо глубже, чем объединяющие их кровные узы. Это вязкое, гнилое чувство, пустившее свои корни с того самого момента, как тот узнал о существовании Адама; какая-то черная масса – темное нечто, что все еще растет и крепнет, пронизывая насквозь, отравляя каждое его действие.       Вот почему такой умный, такой расчетливый и такой, казалось бы, безупречный в своих преступных начинаниях человек совершил колоссальную ошибку, похитив Азирафеля. Уорлок наверняка и сам понимает, насколько опрометчивой была эта идея, но порыв оказался слишком сильным, а искушение – слишком большим, чтобы игнорировать.       Все это время он убивал людей, которые напоминали ему самого себя: одиноких, обездоленных, брошенных детей, и все это в надежде что-нибудь доказать истинному объекту своей ненависти, заставить понять, как легко было избавиться от него однажды. Но никто из этих жертв не принес должного облегчения, потому что ни один из них не имел должного значения.       А вот он важен для Адама: его старший товарищ, учитель, своего рода личный наставник. Вот как Уорлок насмехается, издевается над своим братом, вот как он пытается одновременно подпитать свою одержимость и ублажить ненависть.       – Признателен вам за ответ, – говорит он. – Могу ли я как-нибудь еще получить возможность задать несколько вопросов?       Уорлок улыбается, а потом все происходит очень быстро.       На какое-то время Азирафель успел забыть, что этот человек не только психопат, но еще и садист: причинять боль – его любимое занятие. Именно поэтому нож, вонзившийся в его левое бедро, становится для него небольшой неожиданностью. И очень, просто чертовски болезненной.       – Без обид, сэр, вы, конечно, собеседник интересный и все такое, но как-то это все уже подзатянулось. Мне становится скучновато.       А вот что совсем не оказывается сюрпризом, так это то, как сильно у Азирафеля начинает кружиться голова. Он всегда терпеть не мог вид крови.

***

      Как оказалось, вживую Габриэль Уорд бесит на порядок сильнее. Кроули, наверное, еще никогда в жизни не ощущал такой острой потребности зарядить человеку по лицу. Слава кому-нибудь, что рядом с ним Нина.       – Ты вообще в своем уме? Все это время? Да я могу... нет, да я упеку тебя и твоего дружка за решетку так быстро, что вы и глазом...       Она даже не дает ему договорить.       – Нет, Уорд, не упечешь. Закрой рот.       Габриэль Уорд ахает, как какой-то мультяшный злодей.       – Ты хоть понимаешь, с кем...       – Что бы там ни было у Фелла на тебя, я могу добраться до этого. Да, обязательно доберусь. И пущу в ход, чтобы разрушить всю твою жизнь. Подумай, Уорд, ты этого хочешь? Или же ты все-таки хочешь заткнуться и дать нам делать свою работу?       Кроули, конечно, понимает, что по факту – это ложь, но все равно почему-то безоговорочно верит абсолютно каждому слову, что произносит Нина. Габриэль хлопает ртом, как рыба, и при этом выглядит так, будто в шаге от сердечного приступа (пульсирующая вена на шее и прочие прелести к этому прилагаются). Кроули чувствует себя просто обязанным что-нибудь добавить.       – Плевать я хотел на тюрьму. Отправляй куда угодно – мне все равно. Я не выйду из этой комнаты, пока не найду его.       Возможно, дело в том, как он это произносит – даже он сам слышит, сколько в его голосе отчаяния, – но на лице Габриэля что-то меняется. На долю секунды Кроули видит там проблеск Джима Торна. Может, он тоже влюблен, или был когда-то. Может, по-своему, он тоже его понимает. Кроули на самом деле это мало волнует. Все, чего он хочет сейчас – найти своего... а они ведь вообще-то никогда и не обсуждали это, не пытались дать определение, кто они друг для друга, верно? Но он знает – всем своим существом знает – что Азирафель для него все; его ангел, от и до, во всех смыслах.       Габриэль приходит в себя достаточно быстро.       – Отчеты. А как вы, интересно, собираетесь объяснять это свое параллельное мини-расследование в официальных отчетах?       Это заставляет Кроули рассмеяться, хоть и с горечью.       – Десять минут – и я выдам вам идеальный отчет. Даже придраться не к чему будет.       Нина громко хлопает в ладоши.       – Ладно, с этим мы разберемся потом. Сейчас у нас вообще-то в приоритете похищение. Так что не отвлекаемся.       Невозможно не впечатлиться тем, как легко и быстро она переняла командование в свои руки. Все, кто снуют туда-сюда по офису, теперь воспринимают как начальницу ее, больше даже не делая вид, что подчиняются Габриэлю. Его в принципе уже и в счет никто не берет.       Каким-то незаметным образом проходит час; они позволяют Кроули пересказать всю историю по новой, и хотя Пеппер все это время косо на него поглядывает, она все же не перебивает. Они развешивают фотографии и пишут имена на белой доске. Обмениваются информацией, сопоставляют данные, сверяют заметки и просматривают записи с камер видеонаблюдения, используя более быстрый и определенно менее законный алгоритм Кроули (Нине снова приходится угрожать Габриэлю), и вот так проходит время, а Кроули по-прежнему старается не думать.       Спустя этот час им наконец-то удается выцепить нечеткое изображение синего седана, совершенно неспешно движущегося по 50-й улице, прежде чем снова раствориться в воздухе. Один из молодых офицеров, которого Нина наколдовала будто из ниоткуда, осмеливается торжественно заявить:       – Зато теперь мы знаем, что они направляются на юг!       Кроули приходится поспешно выйти из комнаты, пока он не совершил что-нибудь не очень разумное – например, не набросился на беднягу.       Туалет он находит быстро. И тут же задается вопросом, а не то ли это место, которое Азирафель когда-то описывал ему, рассказывая, что иногда прятался здесь, спасаясь от надоедливого босса, а иногда и от коллег. Интересно, Азирафель тоже прислонялся лбом к этому самому зеркалу? А сжимал ли он края этой раковины до побелевших костяшек? А приходил ли он сюда подумать о Кроули?       Прошел уже целый час, а у него до сих пор нет ни малейшего представления, где и как его искать. Он только знает, что ему это нужно больше, чем дышать.       И Кроули обычно не молится – он не верит ни в каких богов. Но сейчас он бы отдал все за возможность передать телепатическое сообщение Азирафелю – единственному, в кого он когда-либо верил. «Я иду за тобой, – сказал бы он. – Иду, держись только. Дождись меня. Обещаю, я приду. И больше никогда тебя не оставлю».       Дверь за его спиной открывается.       – Вы двое даже забиваетесь в одни и те же углы, – бормочет Нина. – Выходи, у нас кое-что есть.       И Кроули не молится, не верит ни в каких богов, но все равно мысленно проговаривает свое послание.       Первой начинает говорить Пеппер:       – Я отправила несколько офицеров проверять приюты и психиатрические учреждения, которые он нашел, – она не смотрит на Кроули, направляясь сразу к доске. – В течение года в большинстве из них сменилось руководство, но в одной из клиник в Фоксхолле нашелся уборщик, который работает там уже двадцать лет. Подозреваемый находился у них в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет. – Она пишет на доске имя. Кроули его даже не читает. Ему хочется наорать на нее, чтобы она перешла уже к сути, но его слишком сильно трясет для этого. – Он утверждает, что хорошо запомнил одного парня по имени Тедди, потому что, цитирую: никто еще такой жути не нагонял, как этот мальчик. По его словам, этот Тедди вечно всем травил байку о том, как нашел какой-то заброшенный дом в Скайленде – такой здоровенный, что на его заднем дворе якобы целый скейтпарк даже был.       Кроули буквально дрожит от напряжения. Габриэль Уорд опережает его с вопросом:       – Ну и сколько в Скайленде домов со...       – Ни в одном из заброшенных домов Скайленда нет скейтпарка. – Фраза «‎и так же, блять, понятно»‎ остается невысказанной. Кроули уже на грани того, чтобы начать кричать. – Однако на заднем дворе троих из них есть старый пустой бассейн. А для проблемного подростка это...       На этот раз Кроули действительно срывается на крик:       – Адреса! – и расталкивает всех по сторонам, пробираясь к компьютеру.       В этом районе оказывается не так много камер видеонаблюдения, и Кроули чувствует, как к горлу подступает тошнота.       – Вообще-то мы не имеем права просто так подключаться...       – Да завали ты уже нахрен свой рот, Гейб. – Пальцы Кроули летает над клавиатурой быстрее, чем когда-либо. Нина присаживается рядом, следя за каждым его движением. Она тоже почти не дышит. – Есть! Нашел!       Это недалеко от второго адреса. Синий седан припаркован буквально в соседнем переулке.       – Вызывайте спецотряд! – кричит Нина, но Кроули вылетает за дверь еще до того, как она заканчивает фразу.

***

      «А у тебя, как я погляжу, особый талант вляпываться в самые худшие ситуации из возможных».       – О Господи Иисусе, да что ж такое! Разве всего этого мне и так недостаточно?       «Брось, не строй из себя дурака. Ты прекрасно понимаешь, почему я здесь».       – Очевидно, потому, что я мазохист. Лучше уж я буду мечтать о своем парне, пока истекаю кровью.       «Тебя нужно было направлять и подталкивать. Всю жизнь. Ты всегда нуждался в этом, но все только и делали, что сопли тебе подтирали».       – Мне нужно было, чтобы меня поддерживали и любили, а ты... о, нет-нет, я не собираюсь влезать в это. Ни прямо сейчас, ни потом. Я слишком устал.       «А разве ты не давал никаких обещаний? Хотя я не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь умел сдерживать свое слово».       – Ты вообще ничего не смыслишь в обещаниях.       «А ты? Взгляни на себя – уже сдаешься. Я с самого начала знал, что у тебя кишка тонка бороться».       – Ты совсем меня не знаешь. Никогда не знал.       «Правда? А кто тогда сейчас ведет в этом разговоре?»       – Уж точно не ты. Только через мой труп.       «Это уже близко».       – Катись в ад. Хотя чего это я – ты ведь определенно уже и так там. Вот сиди и не высовывайся. Самое место для тебя.       «Другое дело. Умница, так держать. Отрасти наконец-то яйца, мальчишка. Чертовски давно пора».       – Знаешь что? А ты все же прав. Да, я действительно никогда не умел сдерживать данные тебе обещания. Но с ним все иначе. Тебе никогда этого не понять.       «И что ты собираешься с этим делать? Останешься здесь и будешь ненавидеть меня все то время, сколько бы там тебе ни осталось?»       – Не дождешься.       «Вот видишь, как я и говорил: не шевельнешься без пинка под зад».       – Мне просто нужно было напоминание, что если я сейчас позволю себе умереть, твое лицо будет преследовать меня вечно.       «Увидимся в аду, сынок».       – Да уж, мечтай.       Азирафель моргает, приходя в себя. Боль в его ноге настолько сильная, что ему кажется, будто в нее воткнули раскаленный прут. Правое плечо тоже огнем горит. Он замечает, как Адам что-то прижимает к нему.       – А этого раньше не было, – бормочет он.       – Ему нравятся четные числа, – глухо отзывается Адам.       Азирафель хотел бы знать, сколько времени он уже успел потерять, а заодно и сколько крови, и почему они с Адамом сейчас одни, но спрашивает:       – Зачем ты это делаешь?       Адам только пожимает плечами. И как-то сдавленно посмеивается.       – Когда он нашел меня и рассказал всю эту историю, я... то, что они творили с ним в тех местах – ты себе даже представить не можешь, – он замолкает и качает головой. – Я просто хотел помочь. А потом оказалось, что уже слишком поздно тормозить его – что я уже сам по уши увяз в этом. И так до сих пор и не вылез.       Азирафель фыркает.       – Помогая брату-маньяку, ты не искупишь вину своих родит... – он резко втягивает воздух и шипит от боли, не сумев закончить предложение. Смотреть на свою рану он в принципе даже не хочет.       – Я уже понял, что мне в этом точно не выжить, – спокойно говорит Адам. – Я – конечная цель, так?       Сначала он нацелился на людей, которых Адам не мог защитить; на людей, которые выглядели и жили так же, как и Уорлок; на людей, которые должны были заставить Адама чувствовать вину за брата, о существовании которого он даже не подозревал – за брата, которого выбросили, потому что он был не такой как все, потому что ему нужна была помощь.       Затем он взялся за Азирафеля. Следующими, скорее всего, станут родители или кто-то еще, кого Адам считает своей семьей. Кто-то, кто действительно имеет значение. А потом...       – Да. Ты – конечная цель.       – Живым они тебя не найдут, Азирафель. Прости, – его голос в самом деле звучит печально, хотя выражение лица по-прежнему не меняется. – Я никогда не хотел, чтобы это коснулось... тебя.       Смеяться больно так же, как и говорить. И все же Азирафель смеется.       – Вот уж спасибо тебе большое.       Морщась от боли, он пробует сесть ровнее. Голова снова начинает кружиться, но отключаться он больше не собирается. Адам ошибается; они найдут его живым, потому что умереть раньше он себе просто не позволит. Он должен Кроули «и я тебя люблю».       Его Кроули, который уже, наверное, поднял всех на уши, треплет им нервы и сам убивается от беспокойства, и который обязательно найдет его раньше всех остальных, потому что искать – это то, в чем он лучший, и потому что он тоже его любит.       Ему нужно время. Ему нужно дать Кроули больше времени.       – У тебя еще есть шанс спастись.       Адам поднимает голову и смотрит на него в упор.       – И что потом? Провести остаток дней в тюрьме? Для копа это все равно что смертный приговор. Я при любом раскладе уже мертв, Азирафель.       – Мы можем что-нибудь придумать, – Азирафель пытается поймать взгляд налитых кровью глаз Адама, прежде чем тот снова опускает их. – Скажем, что он угрожал тебе, запугивал, давил. Принудил тебя или что-то еще в этом роде. У тебя есть... есть шансы, Адам.       – Ты ничего еще не понял что ли? Я уже мертв! – Адам повышает голос. – Когда я позвонил тебе и попросил приехать на ту парковку – вот тогда я и умер. Для меня больше ничего нет, со мной уже покончено, – его голос звучит так по-мальчишески, так отчаянно и потерянно, что на мгновение Азирафель ощущает боль в груди больше, чем в раненой ноге или плече.       Азирафель судорожно перебирает в голове слова, которые можно сказать человеку, что так резко и полностью потерял самого себя.       – И все же ты здесь, сохраняешь мне жизнь, – выбирает он. – Не даешь мне истечь кровью на этом полу.       – А что толку-то, – бормочет Адам в ответ. – Он же все равно вернется, чтобы закончить начатое. Я просто... я не могу смотреть и...       – Этого достаточно, – Азирафель смотрит на этого человека перед собой и видит мальчика, который когда-то сказал ему, что тоже хочет стать профайлером; мальчика, который сиял улыбкой каждый раз, когда работать над делом их ставили в пару; мальчика, который начал называть его Ази – и которого он ни разу не поправил. – Пока ты не можешь просто смотреть – не все еще потеряно.       Адам смеется – немного недоверчиво, немного нервно.       – Как ни крути, но со словами ты, конечно, умеешь обращаться, да?       – Ага, и это уже начинает подбешивать. – Азирафель даже не слышал, как Уорлок Даулинг возвращается – будто из-под земли вырос. Он чувствует себя невероятно вымотанным, поэтому сдержаться и не закатить глаза ему стоит немалых усилий. – Все, братец, гуляй. По-моему, я достаточно дал тебе времени на «‎поиграть»‎, как считаешь?       Время у Азирафеля на исходе. Он понимает это, замечая плотно сжатую челюсть Уорлока, его уверенные и быстрые шаги, блеск глаз даже в полумраке. Тот готов. А вот Азирафель – нет. И все ходы он уже отыграл. Кроме...       – Ты ведь понимаешь, что твое имя им наверняка уже известно? – Эффект неожиданности. Его последний шанс. – И ты, вероятно, мог слышать о моем партнере. В ваших этих э-эм... интернетовских кругах он вроде как называет себя Змеем.       Он бы никогда и ни за что в жизни не использовал это, если бы не был в таком отчаянии. И Уорлок действительно реагирует: его глаза округляются – от удивления и, кажется, легкого веселья.       – Гонишь, блять. Ты знать не знаешь, кто это.       – Ты – ну или, может, Адам, как я понимаю, – использовал внешний источник, чтобы пролезть в систему еще до смерти Белинды. Не так ли? – Левый глаз Уорлока дергается. – Он отследил это. Вышел на тебя. Дай ему еще час – он и меня найдет тоже, – Азирафель заставляет свои полуприкрытые глаза широко распахнуться. – И все это – до твоего грандиозного финала.       Он не ждал, что Уорлок начнет орать, ругаться, биться в истерике. Он скорее ожидал, что тот просто закроет глаза, глубоко вздохнет и слегка повернет голову в сторону Адама, не отрывая взгляда от Азирафеля.       – И какого хрена ты не знал об этом?       – Я... я... да он же никогда не рассказывает о своей жизни... как я, по-твоему, мог догадаться?       Адам знает имя Змея. Знает, что он – информатор Азирафеля. Было рискованно затрагивать эту тему в его присутствии; сам Азирафель скорее бы умер, чем выдал бы Уорлоку Даулингу имя Кроули. Вот только чутье подсказывало ему, что Адам не проговорится. Может, сказался шок от сложившейся ситуации, а может – те крохи доброты и надежды, что все еще теплились в нем. Однако это был верный вывод. Адам не произносит больше ни слова.       – Понятно, короче, – Уорлок сжимает переносицу. – Ладно. История о том, как детектив Фелл начал кувыркаться со Змеем, конечно, очень интригует, но, увы, нам пора возвращаться к основной программе.       Последний раз Азирафель молился на похоронах своей бабушки. Не за ее душу – если Рай и правда существует, она точно там. Он молился за себя – чтобы однажды нашелся кто-нибудь, кто полюбит его так же искренне, так же нежно, так же безусловно. И наконец-то эта молитва была услышана – ему дали то, о чем он даже и мечтать не смел. Сейчас, когда Уорлок Даулинг достает из заднего кармана проволоку, он мысленно обращается в еще одной: прошу, только не дай ему найти меня в таком виде; прошу, просто дай мне сдержать свое обещание.       (Потом, в последующие годы, Азирафель назовет это чудом. Кроули нахмурится и попросит его никогда больше не упоминать об этом, а еще будет отрицать существование чудес. Он скажет, что это просто чистое везение. Чистое везение и очень много любви, добавит Азирафель.)       Звук вышибаемой двери – лучшее, что Азирафель когда-либо слышал. Он знает, что штурмовой группе потребуется примерно девяносто секунд, чтобы добраться до подвала. Ему всего-то осталось пережить эти девяносто секунд.       Уорлок тоже слышит этот звук и отвлекается – ровно на секунду, которая и нужна Азирафелю, чтобы собрать все оставшиеся силы, добавить к ним вспышку адреналина и броситься вперед, врезаясь в Уорлока всем телом, включая стул и все остальное. Этого оказывается достаточно, чтобы выбить воздух из его легких и повалить их обоих на пол – Азирафель (само собой) падает прямо на раненое плечо и, лежа теперь на боку со связанными руками и ногами, понимает, что, находясь в таком положении, больше в принципе не может двигаться.       Наверное, это не самый блестящий момент в его жизни.       (Потом, в последующие годы, Азирафель назовет это попыткой искупить вину в самый последний момент. Кроули насупится еще сильнее и скажет ему, что он просто ангел.)       Прежде чем Уорлок успевает опомниться, Адам уже оказывается рядом с ним. Азирафелю же остается только наблюдать, как тот валит его обратно на пол и наваливается сверху, с размаху нанося удар за ударом прямо в челюсть. Он слышит какие-то слова, какие-то крики и ругань, но пульсирующая боль в его собственных руках и ногах кричит еще громче. Все, что он может – стараться сосредоточиться на том, чтобы держать глаза открытыми, отсчитывая секунды.       И наконец-то они появляются. Раздается множество голосов, куда больше – громких звуков. Он почти уверен, что кто-то стреляет. Грубые руки заставляют его подняться и выволакивают из комнаты, перерезают пластиковые стяжки на лодыжках и запястьях – и вот только тогда замечают, что он истекает кровью. Тут же становится еще громче: больше криков, больше суеты и беготни, больше рук. Все перемешивается.       Кроули, проносится в голове, когда глаза против его воли начинают закрываться. Хотелось бы знать, где он сейчас.       Последнее, что он успевает услышать, прежде чем окончательно провалиться в темноту – по крайней мере, отчетливо – женский голос, знакомый и, черт возьми, такой успокаивающий:       – Да не дергайся ты, герой-любовник. Здесь он. Мне пришлось приковать его наручниками к своей машине.