вредные советы по борьбе с вандализмом

      Это, может, и не самая здравая мысль из тех, что приходили ему в голову, но Женя на звание человека рационального и не претендовал. У него цель одна — сделать так, чтобы его стены оставили в покое, проверка, что должна пройти со дня на день, не нашла поводов сделать выговор Алексею Николаевичу — и не дала, тем самым, Алексею Николаевичу поводов открутить голову Жене, — и чтобы обещанная премия, висящая на волоске, всё-таки упала на карту.              Он выбирает место долго и скрупулезно. В кустах долго не высидишь, земля от недавнего дождя ещё влажная — к тому же, если вандал присмотрится, то наверняка заметит наблюдение; на скамейке у подъезда — ну, это как пытаться спрятать что-то на самом видном месте, и вряд ли такая тактика сработает в сложившейся ситуации; есть ещё один вариант, самый странный, но самый удобный — скрыться в детском деревянном домике, где тоже есть скамейка и маленькое окошко, выходящее как раз на трансформаторную будку. Там и отдохнуть можно будет, и взять с собой что-нибудь на перекус — и видно, главное, Женю оттуда не будет.       Хотя он, признаться, чувствует себя полным идиотом, когда в полпервого ночи, оглядываясь воровато, боясь столкнуться со свидетелями, залезает в детский домик, сгибаясь в три погибели.       Ещё бы не застрять здесь с этой низенькой крышей и маленькой дырой-дверью.              Под спецовку УК пришлось надевать теплый свитер — ночь обещалась холодная, с небольшой, но вероятностью дождя, и после заката и вправду потянуло прохладой; рабочий день выдался тяжелым, с кучей мелких, но трудоемких задач, руки, забившиеся от постоянного шкрябанья шпателем, трения тряпкой и возни валиком, до сих пор ныли от усталости.       Уже сейчас, сидя в детском домике, скрючившись, Женя начинает думать, что в какой-то момент свернул не туда. Есть же мизерный шанс того, что вандал так и не объявится? Решит сдаться на четвертую-то попытку, и бедный Женя, как полный идиот, просидит здесь всё время просто так. Ну, такой вариант он рассматривал, продумывая план ловли преступника, и, в принципе, был морально к нему готов. Но всё равно надеялся, что не зря косо выглядывает из малюсенького окошка.       Задача ясна: он должен поймать за руку негодяя, как следует запугать, дать понять, что настроен серьёзно. Придурку, который раз за разом пачкает трансформаторную будку, наверняка и восемнадцати нет — взрослые люди, Женя уверен, не стали бы тратить время на подобную чушь. Следовательно, нужно попросту выловить малолетнего вандала — или вандалов, — и доходчиво объяснить, что шутки здесь закончились.       Хотя, по правде, оказавшись посреди детской площадки в ночи, он всё ближе подходит к мысли о том, что за сохранность будки не переживает совсем. Переживает только за то, какие выводы сделает проверка, наткнувшаяся на граффити в их образцово-показательном дворе. Последний трафарет, человечек, держащий лист с угрозой, Жене вообще не мешал. Ну, торчал бы уродливым черным цветом, но честь и достоинство местных жителей ведь не осквернял. Можно было и смириться.       Но Госжилнадзору это не объяснишь. И Алексею Николаевичу, выставляющему указательный палец с недовольством, тоже.       Первые десять минут ожидания проходят бодро. Женя внимательно следит за будкой, оглядываясь вокруг, и не сводит глаз с тропы, идущей по двору. Пусто и тихо, дома вокруг тоже потихоньку засыпают, гаснет одно окно за другим. Жене, представляющему, как кто-то там, за занавесками, ложится спать, становится завидно.       Следующие полчаса проходят нудно — сам собой начинает отвлекаться, сомневаться в том, насколько правильным это всё было решением, и думать, не стоит ли уйти домой. Мысли эти очень соблазнительные — вставать утром опять к пяти, на сон остается совсем немного времени, а завтра наверняка поджидает очередной нелегкий трудовой день.       Следующий час проходит веселее — листает социальные сети, читает какие-то странные новости, смотрит короткие видео, глупо хихикая — потом, правда, вспоминает, что хихикает, сидя в детском домике ночью посреди двора, и смешно быть почему-то перестает.       Еще через десять минут становится не по себе. Сомнения в правильности собственной затеи множатся, приходит время заводить обратный отсчет — если до трёх негодяи не объявятся, Женя пойдет домой и будет разрабатывать другой план. Но сейчас, раздраженно вздыхая, он открывает пачку печенья, прихваченную из дома, и жизнь снова приобретает краски.       Кстати, о красках —       Женя выглядывает в окошко, успевший подзабыть, зачем вообще здесь сидит, и едва не роняет печенье в песок, замечая силуэт, уже стоящий возле трансформаторной будки.       Быть того не может.       Это он.       Внутри всё мигом закипает, в пальцах начинает покалывать, сердце разгоняется — нет, план, конечно, был продуман до мелочей, но подсознательно Женя не успел подготовиться к тому, что и вправду застанет негодяя на месте преступления.       Если совсем честно — до последнего был уверен, что не застанет.       А он прямо здесь, тот самый урод, что создает ему проблему за проблемой — стоит в сотне метров, готовясь, видимо, заново загадить выкрашенную стену.              Печенье само собой уходит на второй план — хотя одну Женя всё-таки съедает, чтобы зарядиться энергией, но остальные бросает на скамейке в домике, — и приходит время разбираться с попавшимся вандалом. Что ж, он хотя бы один — это первые хорошие новости.       Сейчас, как ни странно, в голове нет ни единого стройного подхода. Силуэт горбится над сумкой, выуживает оттуда что-то — Женя, от напряжения согнувшийся ещё сильнее, наблюдает из окошка, думая, как подступиться.       Окликать смысла нет, тот точно сбежит; красться со спины тоже рискованно — если обернется раньше, чем Женя подберется близко, успеет слинять. Раскидав в голове все сценарии и глубоко вдохнув, Женя нелепо выползает из маленькой дыры-дверцы, упираясь коленом в песок детской площадки.       Ещё прячась за домиком, какое-то время наблюдает за вандалом издалека — ожидания оправдались, тот по комплекции школьник школьником, Жене не ровня; остается только поймать с поличным, и тут вариант один — нападать быстро и резко.       Поэтому Женя выползает из укрытия, спешно, но тихо идет в его сторону, зачем-то пригнувшись — больше инстинктивно, потому что в пустом дворе его фигуру уже никак не скрыть, — и в тот момент, когда расстояние между ним и силуэтом, развернувшимся к стене, остается минимальным, он рывком набирает скорость, разбегаясь —       и, зажмурившись, влетает в вандала со всего размаха.              Тот не успевает даже обернуться, как Женя, гонимый искренней яростью, напрыгивает на него, не рассчитав силу, наваливается на темную фигуру всем весом, сбивая с ног, роняя во влажную траву — и мешком падая сверху.              — Попался! — восклицает, пытаясь надавить, но, как ни странно, не чувствует никакого сопротивления. В слабом освещении двора получается разглядеть первые очертания незнакомого заклятого врага — нет, всё-таки не школьник, взрослый, кажется, парень, скрывший лицо черной тканевой маской.       И сквозь эту маску, растерянно всматриваясь в лицо вандала, он слышит тихий смех.              — Бить будешь? — тот спрашивает нагло до предела, не прекращая посмеиваться, глядя прямо в глаза — у самого они огромные, с каким-то хитрым прищуром, различимым даже в темном дворе; незнакомец не дергается и не пытается вырваться, покорно расслабляется — словно в такой ситуации оказывается каждый вторник и абсолютно ничем не удивлен.              — Слушай сюда, — Женя выдавливает из себя серьезную, угрожающую интонацию изо всех сил, стараясь не замечать, как сбивает с толку чужое хихиканье; он совсем другой реакции ожидал от пойманного негодяя, думал, что схватит школьника, который расплакался бы от одного Жениного появления. В реальности всё оказывается... сложнее. — Я вечно терпеть не буду. Ещё раз будешь портить стены на моей территории — одной полицией не отделаешься, понял?       Голос дергается от волнения — Женя, в отличие от мерзавца, в подобных обстоятельствах никогда не оказывался, и никогда никого не запугивал. Он, вообще-то, добрейшей души человек, даже представить себе такого не мог — и прикладывает все усилия, чтобы выглядеть хоть сколько-то убедительно.              — Хорошо, а сидеть на мне обязательно? — незнакомец спрашивает сдавлено, ерзая под Женей — наглухо игнорируя так старательно сформулированные угрозы. Женя, запнувшийся ещё на картаво-высоком голосе, понимает, что сидит на нём и вправду… странно. Нет, очень странно. Нет, он на нем в позе… господи.              Игнорируя подбирающееся смущение, пытается собрать в себе злобу заново, но всё равно коротко отводит взгляд, не переставая давить вандалу на прижатые к земле руки. Тот вырваться и не пытается, и сам пялится в ответ без стеснения — сорвать бы с него эту маску, наверняка бы не так выпирала эта гадкая самоуверенность. Думает, что его никто не опознает, если будет прикрываться тряпочкой?              — Я здесь работаю и за эти стены несу ответственность. Проваливай отсюда, пока я не вызывал полицию, и только попробуй ещё раз что-то здесь намазывать! — Женя каждое слово подает сквозь зубы, грозно глядя в размытые темнотой глаза, хотя сам не имеет понятия, что делать с преступником дальше. Замечает кудрявые волосы, выбивающиеся из-под капюшона, замечает комично поднимающиеся брови — нет, всё-таки совсем не школьник. Даже похож на ровесника.              Всё сильнее хочется стянуть с него маску, но руки отпускать не хочется тоже — мало ли, вдруг попытается врезать. От преступников можно ожидать чего угодно. Хотя всё-таки неясно, кто из них первым решился бы на драку — Женю, может, просто ещё не злили до той степени, чтобы зачесались кулаки.              — Погоди, я закончу и пойду, — тот отзывается, неохотно пытаясь вырваться — Женя его попытку без труда сдерживает. — Мне чуть-чуть осталось, это быстро.       — Ты тупой? Я сказал, я полицию вызову, — от дерзости, с которой тот лежал под ним, развалившись, как на курорте, снова начало подбираться раздражение — наконец-то, а то растерянный Женя, не привыкший быть нападающим, начал в своей злобе сдуваться быстрее, чем ожидал.       Минуту назад ему было больше неловко, чем злобно. Не привык он сидеть на незнакомых людях во дворе посреди ночи.              — Да вызывай, я что, против, что ли? — тот бормочет в ответ безразлично, ещё раз дергая руками. — Посмотрим заодно, что будет раньше — рассвет или их приезд.              — Я вызову.              — Вызывай, давай. Только я смоюсь, как только запахнет жареным, а ты будешь ждать здесь, прямо на этом месте, часов пять. Или сам попадешь под штраф за ложный вызов, — вандал под ним смеется снова, от чего всё происходящее понемногу перестает иметь смысл. — Можешь, конечно, продолжить на мне сидеть, попытаться подраться, но, поверь, за пять часов ожидания ментов я тебя натурально заебу. Рот ты мне не закроешь.              Женя, слушающий со сложно-задумчивым выражением лица, окончательно теряет нить разговора. Порывается зажать тому рот грязной от земли рукой, чтобы показать, что может, но останавливается — как-то это всё-таки чересчур. И зачем родители воспитывали его таким вежливым?              — Нет, мне, конечно, нравится, когда меня прижимают посильнее, но ты-то вряд ли планируешь продолжение. Может, отпустишь? — тот договаривает, и у Жени, слушающего его с полуоткрытым ртом, представившего, как эта сцена выглядит со стороны, мгновенно слабеют руки.              Незнакомец в ту же секунду ловко их вырывает, и, виляя бедрами, выползает из-под окончательно окоченевшего Жени — сразу подскакивая и отряхиваясь от травы. Выйдя из ступора, Женя собирается вцепиться тому в штанины, но вандал не пытается бежать — и продолжает спокойно стоять на расстоянии метра.              — Спасибо. Я закончу, ладно? — он бормочет, коротко отходя, закидывая лежащую на земле сумку на плечо. Точно, надо было хватать его вещи — было бы, чем шантажировать; видимо, над планом нападения стоило подумать хотя бы дольше минуты. — Или ты снова накинешься?              Женя, порядком опешивший, пытается быстро оценить обстановку, хотя бы представить, куда это всё должно вывести. Вызвать полицию сейчас? Так и вправду не удержит вандала, явно чувствующего свою безнаказанность, и полицию ждать действительно сойдет с ума. Ещё и на работу опоздает — а выйти надо, между делом, через три часа.              Впрочем, Женя уже на рабочем месте. И вот его работа — недоделанный трафаретный рисунок на стене, который надо замазать.              — Ты… — начинает формулировать новую волну возмущения, но сбивается, когда чувствует на себе прилипший внимательный взгляд. Вандал слушает спокойно, стоя на том же месте, ни капли не боясь угроз. Бессмертный, что ли? — Ты мне жизнь портишь! И всему нашему двору! Рисуй где-нибудь в другом месте!              — Я хочу здесь, — тот жмет плечами невозмутимо, всё-таки с опаской отступая от поднимающегося с травы Жени. — Маты не пишу, наркоту не рекламирую. Ничего преступного не делаю.              — Ты вандал! — Женя выговаривает резко, коротко отряхивая позеленевшие колени рабочих штанов, угрожающе шагая на незнакомца. — Пошел вон отсюда!              — Так что ты сделаешь-то? Несостоятельные какие-то угрозы, — тот, видимо, тоже теряется, отступая не в ту сторону — и упирается в стену, неподалеку от свежего черного пятна краски.              — Я тебя… побью, — Женя, подходящий вплотную, выдает первое, что приходит на ум, хотя сам понимает — он драться не умеет, и людей не бил никогда. Тем более — тех, что не бьют первыми. Он даже представить не может, каково это — замахнуться на пацана, что меньше него ростом. Пусть и наглости в нем столько, что начинает подташнивать. — Если не уйдешь.              — У-у, страшно, — тот смеется, глядя в глаза в упор, скрещивая руки на груди. — Ну, начинай.              — Я начну, — Женя выговаривает сквозь зубы, сжимая кулаки — всё ещё не представляя, как это делается.       — Давай.       Вдох, выдох, вдох. Женя хмурится, ещё тяжело дыша после набега, дает себе секунды на обдумывание. Кулаки сжаты, перед глазами гадкий, самодовольный прищур — да, вмазать бы ему хорошенько.       И он замахивается, одним резким, порывистым движением поднимая руку, надеясь, что этого хватит — и видит, что вандал напротив даже не дернулся. Даже не зажмурился.       Так и замирает с поднятой рукой, понимая, что бить придурка, что меньше него ростом, нет никакого смысла. Понимая, что ударить его и не смог бы.       У Жени, в отличие от картавого вредителя, всё в порядке с нормами морали.       — Ну вот опять. К стене вроде прижал, а продолжения никакого, — незнакомец тянет с наигранно-разочарованной интонацией, и снова виднеется этот насмехающийся взгляд над маской, от которого губы поджимаются сами собой. — Слушай, ладно. Я тут уже насрал на стене, давай тогда закончу, ты завтра утром опять замажешь, и всё по накатанной. По рукам?              — Заканчивай только с тем условием, что больше здесь не появишься, — Женя выдает грубо, зачем-то тыкая тому пальцем в грудь — на этот жест вандал удивленно вскидывает брови.              — Я подумаю над вашим предложением, — начинает торопливо, но сбивается, переключаясь на неожиданный вопрос: — Как к вам обращаться?              — Свали уже отсюда по-хорошему! — Женя выдает это на одном дыхании — уже никакого стройного порядка в голове нет; в попытках хоть как-то придать состоятельность угрозам, толкает того в грудь, не добиваясь никакой реакции — собеседник, слабо впечатавшись спиной в стену, снова издевательски хихикает.              — Я подумаю над вашим предложением, «Свали уже отсюда по-хорошему», — тот бормочет сквозь маску, и, договаривая, ловко выпутывается, одним порывистым движением выскальзывая, оказываясь сбоку — на Женю поглядывая искоса и коротко кланяясь. — Теперь я закончу и свалю, как ты попросил.              — Ты реально нарываешься, — Женя выплевывает, идя следом, судорожно выдумывая, как быть дальше. Бить? Схватить его, всё-таки, и вызвать наряд? Нужно бить.              — На такого красавчика грех не нарываться, — тот манерно склоняет голову, и, пользуясь заминкой, резким движением хватает с земли упавший баллон, в секунды отступает к пятну — одним махом закрывая нижнюю часть трафарета подтекающей краской. — Ну вот, я же говорил, что это быстро!       Короткое шипение и звон баллончика у Жени, запоздало дернувшегося, чтобы остановить вандала, отпечатывается где-то на подкорке — вот как, оказывается, звучит его лишение премии.              Тот салютует, резко срывая трафарет со стены, сминая его в руках — кусок бумаги на одном из углов остается болтаться, — и, в несколько шагов разгоняясь, скрывается за стеной будки, не давая ни секунды на реакцию.              Женя, только успевший сообразить, что вандал побежал, срывается следом, забегая за будку — но быстро понимает, что догонять бесполезно. Оббежав кругом, видит только темную фигуру, теряющуюся между домов.              В ушах кровь шумит — и от злости, хотя та, по ощущениям, успела смениться растерянностью, и от резкого разбега, от которого сейчас уже нет никакого толка. Вокруг воняет свежим акрилом и примятой их потасовкой травой.              Так и зависает, стоя у изрисованной будки, глядя то вдаль, то на болтающийся кусок бумаги.       Опять закрашивать.       И на кой чёрт просидел полночи в детском домике?