вредные советы по борьбе с вандализмом

      Входящий от контакта «Влад Мост» застает врасплох — Марк вздрагивает, слыша рингтон, выуживает из кармана телефон, прокручиваясь вокруг своей оси параллельно — проверяя, не замаячит ли на горизонте какой-нибудь остервенелый коммунальщик, — и чувствует себя героем тех фильмов ужасов, где всякая нечисть может сползтись на звук.       Кругом темный двор, то же место с уже затоптанной травой, телефон звенит так громко, что в ушах отстукивает; сбросить сразу не получается, на руках перчатки, которые приходится стягивать зубами — а Влад трезвонить продолжает, настойчиво и неутомимо. Наконец, освободив хоть один палец, отключает звонок, и тут же осматривается, наклоняясь инстинктивно — мало ли, кто может поджидать в темноте. Нет, по-прежнему пусто, никаких свидетелей и засад — хотя кто знает, не попытка ли это усыпить бдительность?       Стоять здесь и без того тревожно, и Марк на Влада, устроившего прозвон посреди ночи, злится нешуточно — ну какие могут быть поводы? Что они, друзья, что ли? Что могло понадобиться так срочно?       А потом, сообразив, по привычке ударяет себя ладонью по лбу — не догадываясь, что оставил отпечаток черной краски с перчаток на лице. Сам ведь умудрился написать Владу вчера, что «подвергся нападению», никаких подробностей не дал — тот, видимо, только сейчас увидел сообщения, и решил проверить, жив ли товарищ.       О том, что жив, отчитываться будет позже. Сейчас не место и не время. Проглатывая легкую тревогу, снова прячет телефон с выключенным звуком в карман, обратно перехватывает баллон в рабочую руку и быстро закрывает плотным слоем краски оставшуюся часть трафарета.       А ему, оказывается, не хватало этого — ощущения, что поймать могут в любой момент. Что угроза, висящая в воздухе, не призрачная. Можно поблагодарить отчаянного воина коммунальных служб за то, что вдохнул новую жизнь в рутинные вылазки — пусть тот и разочаровался бы, наверное, если бы узнал, что старания произвели обратный эффект.       Хотя весь минувший день Марк думал, стоит ли повторять попытку — не предскажешь ведь, станет ли тот выслеживать его во второй раз. Но решил по итогу, что ничего не теряет — будет оглядываться чаще, слиняет ловчее, если местный страж порядка вновь объявится, и снова, в случае чего, отразит любую атаку эффектом неожиданности.       С одной стороны, прямых контактов всегда хотелось избегать. Нет ничего приятного в том, чтобы сталкиваться с потенциальными источниками неприятностей — уж лучше так, на расстоянии пары километров и на расстоянии суток, как поле боя используя только бетонную стену; лицом к лицу, как ни крути, бороться сложнее — да и не предугадаешь, что может предпринять противник.       Если так он может только замазать выписанный трафарет, то в прямом столкновении способен на что угодно — может, и вправду врезал бы, или… ещё что-нибудь похуже. Тот, конечно, производит впечатление товарища совершенно безобидного — как и большинство дедов-коммунальщиков, готовых только ворчать, визжать и метать камни в спину в крайнем случае, — но и полного доверия пока не заслужил.       С другой стороны — от пенсионера со склеившимися усами, что представлялся еще парой дней ранее, его неприятель, оказывается, отличается; не в целом, конечно, только в деталях — насколько мог судить по непродолжительному общению, общего с карикатурными солдатиками городских служб у него достаточно.       Что уж там, он предложения-то строит по конструкциям из советских учебников. И пыхтит от злости так, будто из ушей вот-вот повалит пар.       Да, Марк о таком подарке судьбы и мечтать не мог. Продолжать настаивать на своем, зная, какую реакцию это вызовет у несчастного, хочется только сильнее. Стало еще интереснее.       И от этого, видимо, взвесив все риски, и выперся продолжать молчаливое противостояние.       Тот раздражался-то ещё так искренне — не хочется верить, что кому-то, кто с Марком в одной возрастной категории, настолько не плевать на расписанные стены. Личной жизни у него, что ли, нет? Делать больше нечего, кроме как ночами выслеживать художников?       Нормальные люди, Марк уверен, нашли бы себе задачку по уму, а не топтались бы перед трансформаторной будкой, возясь на одном месте.       Хотя погодите-ка.       

***

      Ещё через день, очередным ранним утром, Женя раздраженно выдыхает, рассматривая трафаретное сердце на трансформаторной будке.       В голове уже появляется шальная мысль: попытаться найти свидетелей среди жильцов, добиться записей с камер, висящих во дворе, и подать наконец заявление в полицию. Только свидетелей-то можно и не найти, толку, к тому же, от их показаний будет мало. Записи с камер жильцы, ставившие их своими силами, могли бы дать, Женю во дворе любят и знают, вот только вандала, умело выбирающего слепые зоны для передвижения, на них скорее всего не будет видно.       Ему это всё откровенно осточертело, и Алексей Николаевич подзывает Женю к себе, когда тот в очередной раз выносит ведро с белой краской из кладовки. На этот раз его оправдания не устраивают — если добьет сейчас эту последнюю банку, должен будет принести в офис новую, того же состава. Перерасход — дело нехитрое, и вряд ли, конечно, Женя пускает её на свои нужды, но и бюджеты у их филиала, сжатые и не грандиозные, такие траты простить не могут.       Поэтому, как следует выругавшись на крыльце офиса, Женя собирается, досрочно заканчивает недлинный рабочий день и уезжает в уже знакомый магазин отделочных материалов — туда, где обычно и закупал нужную краску.       От того, как всё медленно идет наперекосяк, становится дурно. И припозорился со своей беспомощностью перед наглым вандалом, и начальство уже недовольно, и проверка — черт бы побрал эту проверку, — ещё не прошла. А значит, над ним всё ещё висит угроза упущенной премии. И с какого перепуга он должен нести ответственность за то, что их району не повезло с нашествием маргиналов?       Оттенок, который ему нужен, помнит наизусть — вваливается в магазинчик со звенящими колокольчиками над дверью, скрывается в рядах, не здороваясь с кассиром. Раз, два, три, четыре — десятки одинаковых банок, среди которых не видно нужную, и из-за спины, как гром среди ясного неба, раздается подозрительно знакомый голос.       — Вам помочь?       Женя оборачивается резко, впиваясь взглядом в кассира, стоящего за прилавком — только этого не хватало.       Точно он? Не мерещится? Подозрительно похож, с этим насмешливым взглядом, яркими бровями, приподнятыми с вопросом — только теперь он без маски, но столь же нагло, довольно улыбается, растягивая тонкие губы.       Наверное, шокированный Женя слишком долго пялится на кассира, потому что тот издевательски склоняет голову, не прерывая немую паузу.       — Нет, — бросает грубо, собрав себя в кучу, решая не акцентировать на том, что они уже знакомы; если не будет обращать внимание на проблему, проблема не будет обращать внимание на него, так ведь?       Знал, конечно, что город у них небольшой, но такого везения и представить не мог. Женю, видимо, и вправду кто-то проклял. Возможно, надо было хотя бы попытаться помочь теть Любе с сорванными петуниями. Кто знает, чем она занимается по ночам. Про потомственных ведьм Женя смотрел документалку — страшное это дело.       Ещё несколько раз проходит вдоль прилавка, безуспешно выискивая нужное ведерко. Как назло, чувствуя плечом не сходящий внимательный взгляд, начинает путаться в цифрах, буквы перед глазами перемешиваются — так и не находит нужную банку, и, решая, что и так выглядит слишком глупо, хватает первую попавшуюся, что хотя бы примерно подходит по составу и оттенку.       Едва не роняет половину ряда, доставая ведро за ручку, и чуть не спотыкается, шагая к кассе — полы у них тут дырявые, что ли; ещё и грязные — наверняка этот придурок и мыл. Так и хочется возмутиться.       Уже подходя, с тяжелым вздохом останавливаясь у прилавка, замечает на груди кассира бейдж с именем, написанным белым маркером от руки.       Марк, значит.       — Отличный выбор, — тот приправляет с иронией, пикая краску, коротко вглядываясь в цветовой код: — Простите за бестактность, но, если я правильно понимаю вашу задачу, вы опять выбрали не тот оттенок. Он должен быть холоднее на несколько тонов.       — Не прощаю вашу бестактность, — Женя цедит равнодушно, отворачиваясь на дверь, готовясь ретироваться как можно скорее. Вслушивается в его голос — такой же, как той ночью, только спокойнее и тише. И язвительности куда меньше — ещё бы, сейчас-то он на рабочем месте. — Я советов не просил.       — Да что вы, — тот тянет хитро, разворачивая в Женину сторону терминал. — Тогда прошу прощения. Прикладывайте.       — Хорошего человека Марком не назовут, — выплевывает, не подумав, прижимая карту, и только краем глаза замечает, как тот расплывается в довольной улыбке. Оскорбления, что ли, любит?       — А ваше имя узнать можно?       Женя, до этого старавшийся сделать вид, что кассира, стоящего напротив, не существует, вынужденно поднимает взгляд. Долго, недоверчиво смотрит то на галку успешной оплаты, то на спокойно вытянувшегося напротив Марка. Да уж, точно не школьник — с этим острым, хитрым выражением лица, сбившимися в кудри волосами, которые зачем-то поправляет. И явно ждет ответа — молча, продолжая ухмыляться.       Ночью, значит, мешает жить другим, а днем строит прилежного сотрудника. Интересно, если начальство узнает о том, что он систематически нарушает закон, уволят ли одним днем? Хороший вопрос, который определенно стоит обдумать.       — Евгений, — проговаривает сквозь зубы, расправляя плечи — ничего хорошего это знакомство не предвещает.       — А я, знаете ли, встречал много хороших Евгениев. Уверен, вы один из них, только работаете на шарашкину контору.       У него в глазах загорается какая-то дьявольская искринка, уголки губ приподнимаются — одной интонации хватает, чтобы давление подскочило. Надо же было нарваться.       — Перестань портить мне жизнь, — Женя говорит это серьёзно и тихо, не переставая смотреть в глаза. На пробу приподнимает с прилавка увесистое ведро — а ему ещё ехать обратно с этой тяжеленной дурой, тащить её до офиса, хотя виноват в перерасходе даже близко не он.       — Что, тебе не понравился последний трафарет? Я старался, — тот будто ждал перехода на «ты», и снова разулыбался, получив возможность свободно, неформально заговорить; Женя от того, как Марк переключился, растерялся сам, и отпустил ручку ведра, с недоверием глядя в ответ. И откуда в нем столько энтузиазма?       — Если сам его закрашивать будешь, то, может, и понравится, — слова подбираются с трудом, и хитрая улыбочка мысли только путает; её хочется стереть подчистую, но Женя только разглядывает лицо нового знакомого безотрывно, прокручивая все возможные сценарии разговора. Интересно, тут есть камеры? Что будет, если он это тяжеленное ведро кинет тому в лоб?       — Мне за это не платят, — Марк отзывается спокойно, жмет плечами невозмутимо, двигая ведро с краской ближе к Жене. По прилавку оно проезжает со скрежетом, и это можно было бы принять за приглашение уйти, но Женя почему-то не подрывается бежать.       — А меня премии лишат за то, что я много краски извожу, — говорит прямо, кивая на это самое ведро, стоящее между ними, и старается во взгляд вложить всё свое осуждение. Чтобы понял наконец, что дело тут не в принципах — Жене, если совсем откровенно, на его почеркушки уже плевать. Но не скажешь же об этом вслух.       Марк отвечает не сразу — какое-то время молчит, словно задумавшись, посматривая то на банку, то на Женю. Стоило бы воспользоваться возможностью, сбежать отсюда, не оглядываясь —       — Ну у тебя и работа. Что ты в ней нашел? — Марк спрашивает неожиданно, ухмыляясь, расслабленно упираясь локтями в прилавок. Ведет себя так, будто знакомы давным-давно, ничего необычного не происходит — так, встретился с давним приятелем.       Наверное, если бы у Жени была хоть доля такой наглости, жизнь стала бы в тысячу раз проще.       — Красить стены люблю. И деньги нужны, — отвечает сухо, снова косясь на дверь. Нет, ему давно пора уходить.       — Стены красить любишь? Давай, может, к нам, на сторону зла?       — Не буду я другим людям работу создавать.       — Так может они тоже любят красить стены? Получается взаимовыгодное сотрудничество.       — Да иди ты, а, — бормочет устало, вздыхая, всё-таки забирая ведро — разворачиваясь, наконец, к выходу из магазина. Ручка в пальцы впивается, дверь тут тяжеленная — отталкивать её приходится всем телом. Марк, оставшийся за спиной, не останавливает, ничего не говорит вслед; только, кажется, смеется опять, и наверняка не без доли издевки.       Ещё вежливым притворяется, стоя за прилавком — наверняка не хочет получить нагоняй от начальства за общение с клиентами. Только почему-то не боится, что за его художества может прилететь кому-то другому.       Женя, с трудом вываливаясь на крыльцо, думает, что закупать нужную краску теперь придется в другом месте. Двух встреч хватило с головой.       Если столкнется с ним в третий раз, и если в руках снова окажется пятилитровое ведро — он за себя не отвечает.       Ночью опять спится дурно. Думает только о том, что совсем скоро нагрянет проверка, краска, нужная для стены, уже на последнем издыхании, на очередные шесть слоев может и не хватить. В следующий раз, когда ведро закончится, придется покупать на свои — если опять пойдет за ней в офис, выпрашивать у завхоза, его точно запишут в сумасшедшие, и передадут начальству рекомендации к увольнению.       Хотя начальство, в общем-то, уже в курсе.       Психует только сильнее, тешась одной только мыслью — да плевать уже, даже если не выпишут премию, даже если начальство выест все мозги. Ещё чуть-чуть, и он уволится, бросив всё это и послав валики и ведра краски на все четыре стороны.       Просыпается от этих мыслей ещё злее, чем был вечером. Угрюмо давится остывшим чаем, прикидывает, сколько на сегодня задач — не считая треклятой белой стены во дворе. Алексей Николаевич наверняка не упустит возможности прокомментировать его мрачный вид, теть Люба, скорее всего, снова будет выпрашивать перекрасить им подъездную дверь, а если опять нагрянут трафаретчики с рекламой даркнета, он точно соберет худшее комбо для рабочего дня.       Выходит из дома, спотыкаясь на лестнице, чуть не слетая вниз кубарем, и ещё раз подводит черту — сегодня абсолютно точно не его день. На улице морозно и холодно, дело к рассвету, замок в хозблоке заедает; забирает валик и банку с несчастными остатками краски, плетется во двор, готовя запястья к очередной тренировке —       и замирает в удивлении, оборачиваясь на трансформаторную будку, не видя на привычном месте граффити. Подходит медленно, с сомнением — может, померещилось? Нет, и вправду — там досыхает свежая краска. Белая.       Ошарашенный, раз за разом оглядывает стену, проводит пальцем, пачкаясь — ещё и оттенок подобран тот, который нужен, даже в глаза не бросаются пятна, оставшиеся от предыдущих перекрытий.       — Тьфу ты, блин, — выдает только, отходя на шаг назад; по сторонам оглядывается, никого, очевидно, не замечая, и улыбается почему-то, всё ещё видя перед собой эту белую стенку. Ему всего-то не нагадили, а сколько радости.       Хотя нет, не просто не гадили — ещё и поработали над ошибками, подобрав нужный тон краски. И на том спасибо.       Кажется, с Госжилнадзором проблем не возникнет.       

***

      Марк, занося домой валик и банку белой краски, думает, что где-то точно перешагнул свои принципы. Ладно, не так уж и жала ему именно эта трансформаторная будка — зато история с ней получилась интересная, и шуму навела прилично; упоминаний его имени, по крайней мере, стало сильно больше, чем было неделей ранее.       В том паблике, где наблюдательный аноним транслировал всю эпопею с закрашиванием трафарета девяносто девятого, уже поделился финалом сам — скинул фотографию с белым от краски валиком, проезжающим по свежему черному сердцу. Подписал фото загадочно и драматично, чтобы поддержать интригу, и теперь, взбодрив всех неожиданной концовкой, с упоением читал комментарии о том, как легенды могут предавать культуру.       Дошло до того, что ему умудрились приписать сотрудничество с мэрией — мол, подкупили, чтобы отучал остальных от вандализма. В этот момент, правда, становится обидно — и обвинили, и денег на самом деле никто не заплатил.       Это же, вроде как, против всех принципов улиц — получается, сдался, получается, отказался от своих же слов, уже вынесенных на стены. Да и, по правде, не слышал до этого про местных художников, добровольно затирающих свои же работы. Опыт, мягко говоря, интересный.       Есть что-то неприятное, что-то похожее на наступление самому себе на горло, но Марк, почему-то возивший старый валик по стене с легкостью на душе, не чувствовал, что поступает неправильно. Репутационные потери он переживет — вот финансовые пережить было бы сложнее. Зато уже приметил новое место, неподалеку от дома, где стоял не менее привлекательный заброшенный киоск. Вот с ним и будет работать, как закончатся смены в магазине.       Или дождется, когда джентельмену в ЖЭК-е выплатят положенное, и вернется на то же место. Продолжит, так сказать, начатое.       Спать не тянет совсем, хотя время клонится к четырем, и, поймав нежданное воодушевление, он проводит долгие часы за выработкой новых трафаретов — сложных и не очень, с глубокими аналогиями и банальной абстракцией. Просиживает так до того, что птицы за окном начинают кричать громче фоновой музыки с ноутбука, и солнце, ещё по-утреннему холодное, пробивается в окна.       На почту, когда он готовится ко сну — как раз к восьми утра — приходит письмо из университета, где его с множеством канцеляризмов и пафосных поздравлений приглашают на второй этап вступительных экзаменов.       Марк суеверным никогда не был — ему по роду деятельности не положено, отрицание и анархия, так сказать — но думает почему-то, что, наверное, сделал всё правильно. По крайней мере, засыпает со странной мыслью о том, что жизнью доволен сильнее, чем раньше.       А всего-то закрасил свой же трафарет. Впервые в жизни.       

***

      Уведомление о входящем переводе почему-то воспринимается так, будто ради этих -дцати тысяч Женя и корячился весь месяц. Наверное, никогда в жизни не выдыхал с таким облегчением — и надо было же распереживаться до той степени, что не давал себе расслабиться всю неделю.       Зато теперь, поняв, что и зудящая проверка миновала, и премия, как ни крути, перекрыла расходы на купленную самолично краску, жизнь стала казаться куда ярче. И снова Женя сбегал по лестнице достаточно бодро — для пяти-то часов утра, — и улыбался сам себе, ловя первое, ещё рассветное солнце.       Весь день идет как-то по маслу — застарелый клей легко снимается с досок объявлений, краска мешается одним махом, даже замок на хозблоке не заедает; Женя беспечно болтает с теть Любой, что собиралась уходить домой, и пропускает шальную мысль — он, может, и поработал бы ещё; не так уж и плохо у него тут, и есть свои плюсы.       Даже с сорванными петуниями получилось разобраться — местный мальчишка уже пришел извиняться, и, пытаясь загладить вину, поливал палисадники вместе с пенсионерками. Не двор, а идиллия — и Женя, хочется верить, этому поспособствовал.       Пока теть Люба заползает в подъезд, долго прощаясь, он задумчиво возит валиком по стене, закрашивая очередную трафаретную рекламу наркотиков — вообще-то, если бы не тот факт, что хоть один источник проблем из его рабочего графика самоустранился, точно сошел бы с ума; всяких уродов, устраивающих набеги с баллончиками, хватает всегда.       Но что-то приятное в том, чтобы окружать любовью и заботой родной район, следить за порядком и чистотой, точно есть. Сейчас, правда, понимает, что удовольствие от работы, накрывшее с самого утра, вызвано только двумя вещами — близящимся увольнением и круглой суммой на счету.       Если бы не было хоть одного их этих факторов, вряд ли бы так радовался жизни.       Сзади кто-то проходит, и Женя мельком оборачивается на заходящего в подъезд. Отворачивается поначалу, но, задумавшись, возвращает взгляд — густые кудри кажутся знакомыми.       Марк, остановившийся за спиной, на него оглядывается тоже.       Женя его без маски видел только единожды, сейчас — второй раз, и приходится приложить усилия, чтобы отвести любопытный взгляд. Тот, судя по звукам, остановился перед дверью, ищет в кармане ключи наощупь — вот и выяснилось, где он живет, если захочется искать списки жильцов. Ещё надо глянуть, в какую квартиру зайдет — запомнить, под чью дверь нагадить, когда выдастся тяжелый день.       — Премию дали? — Марк, не здороваясь, спрашивает неожиданно — в голосе слышно ухмылку, которую Женя даже сейчас может явственно представить на его лице; руки и от удивления, и он промелькнувшего раздражения сами собой сильнее сжимают ручку валика — уж не благодарности ли хочет?       — А тебе какое дело? — бросает по привычке, не оборачиваясь, но сам губу закусывает, когда понимает, что вышло... жестковато. Приходится вздохнуть, закончить уже сдержаннее: — Дали.       — Надо в ЖЭК на тебя донести, сказать, что их сотрудники жильцам грубят.       — А на тебя в полицию надо донести, что стены портишь, — Женя парирует, у собеседника не вызывая никакой слышимой реакции. Обернуться бы, глянуть, что у него с лицом — и желательно так, чтобы тот его интерес не заметил.       — У тебя валик сейчас пересохнет, — тот отзывается спокойно, выуживая, видимо, из кармана звенящую связку ключей; Женя, сам того не желая, пытается искоса заглянуть за собственное плечо, но выходит так себе — Марк в этот момент подается вперед, посматривая на неестественно выгнувшегося Женю, и коротко, непроницаемо улыбается.       — Вандал, — бормочет в ответ запоздало, отворачиваясь, давая понять, что разговор окончен. Хотя сам чувствует, как тянет бросить ещё какую-нибудь колкость, съязвить хорошенько — но не позволяет ни воспитание, ни гордость. Мало ли, тот подумает, что Жене на его присутствие не фиолетово.       — Hala Vandala, — раздается со спины, и тяжелая дверь, после долгого домофонного писка, всё-таки захлопывается.       — Придурок, — Женя договаривает уже под нос, зачем-то улыбаясь, проводя по одному и тому же месту валиком — трафаретный осьминог, мозолящий глаза, никак не закрашивается. Краска, укладывающаяся видными полосами, и вправду успела подсохнуть.       И Женя, кажется, тоже сохнет. Но виду не подает.       

***

      Марк смеется вслух, когда дверь захлопывается, и быстрее забегает по ступеням, практически врезаясь в соседку, мирно ползущую на второй этаж. От всего этого становится весело, от того, кем оказался настойчивый ЖЭК-овец, ещё смешнее — и недовольный взгляд нового знакомого, прямо сейчас ещё стоящего у подъезда, внутри до сих пор клокочет, и улыбка, растянувшаяся от его взгляда, в упор не спадает.       Это же надо было нарваться.       Уже сидя на кухне, слушая, как гудит чайник, разгребает последние сообщения. Накопилось их столько, что за раз не ответишь — ещё бы, после подозрительного решения сдаться, которое никто не мог ожидать и не мог объяснить. Он-то ведь был непробиваемым, а тут — предательство, не иначе.       — И я ему говорю: «И что ты мне сделаешь?». Он такой: «Я тебя побью». И стоит, прикинь? Даже не попытался врезать. Это просто угар. Короче, в таких тонах разговор был, — Марк отжимает кнопку голосового, смотря на то, как полоска звука отсылается собеседнику, и тут же начинает записывать следующее: — Ну, слушай, мне-то без разницы, я уже знаю, куда дальше пойду. А тут и история смешная получилось, и левому коммунальщику помог.       Влад, спросивший, в чем был великий замысел перформанса с трансформаторной будкой, наверняка оценит историю, приключившуюся на самом деле. Сам Марк её точно оценил — переписал, как мог, в тексте, чтобы не забыть; если будет писать мемуары, то обязательно упомянет, как неумелый ЖЭК-овец лип к нему посреди двора.       Между прочим, кроме Влада рассказать обо всем этом было некому. Несмотря на то, что близким другом Марк Дикого не считал, тот знал множество подробностей из его биографии и творческого пути — даже тех, о которых случайным знакомым, вообще-то, знать не стоит.       Но, как ни странно, до сих пор ни одна из подробностей не утекла в сеть, никаких проблем разоткровенничавшемуся Марку не создала — получается, ошибкой оказанное доверие не стало.       «И с каких пор помогать коммунальным свиньям это круто???»       Пока читает прилетевший ответ, брови сами собой вскидываются в возмущенном удивлении. Хотя и Марк так раньше думал, и никак иначе ЖЭК-овских солдатиков не называл — но Женя-то вообще в эти рамки презираемых слуг городских служб не вписывался, это не тот коммунальщик, на которого хочется спустить всех собак. Осталось понять, как объяснить эту разницу Дикому, Женю не видевшему.       Если бы видел — таких вопросов бы не задавал.       — Ну, слушай, он другой, не такой, как обычные… ну, эти. Мы общались же, получается, и у меня наоборот ощущение, что он не туда попал. Нормальный парень, в общем, и безобидный. Мне кажется, мы друг друга прям поняли. Ну, он хороший, правда, — Марк с трудом выговаривает всё это, отправляя голосовое, и с опаской переслушивает.       Ну, кажется, звучит всё нормально — и достаточно доходчиво объясняет причинно-следственные связи. Вполне придает рациональности тому, как Марк замазал свой же трафарет. Влад наверняка поймет, что дело тут в человеческом желании помочь. Сам бы, наверное, поступил так же. Ответ, как ни странно, приходит почти мгновенно.       «Че с голосом. Ты че втюрился в коммунальщика»       «Пиздец»       Кажется, звучало не совсем так, как Марк рассчитывал. Кажется, звучало всё-таки ненормально. Да, некоторые подробности из личной жизни Марка Влад знал — и, возможно, зря.       Кажется, что-то идет не так.       

***

      Из офиса, ненадолго распрощавшись с начальством, Женя выходит не просто окрыленным — чувствует себя самым счастливым человеком на свете, и может поклясться, что от довольной улыбки лицо вот-вот треснет. Если бы знал, что увольняться будет так приятно, то, возможно, и не жалел бы об этом парой дней ранее.       Заниматься чем-то общественно-полезным — дело приятное, но предвкушение совершенно свободных дней до начала учебного года пьянило уже сейчас, отсутствие обязанностей и нужды в подъеме спозаранку — настоящая победа; ещё и на карте приятные цифры, которых ещё ни разу там не было, и заработаны они, между прочим, честным и упорным трудом.       Алексей Николаевич его отпускает без проблем, но с одним условием — просит, не за свой, конечно, счет, докупить банку краски на последний подъезд. Красить его, к счастью, будет кто-то другой, но найти нужный состав — та ещё задача для новичка. С учетом того, что начальник и так взял его на добром слове, и продержал с неплохой зарплатой так долго, не согласиться варианта не было; к тому же, подобная мелочь не могла смазать радость от предстоящего отдыха. Не задумываясь, Женя едет в самый надежный магазин — совсем не думая о том, что может нарваться на знакомого кассира.       Или всё-таки думая. И на кассира, естественно, нарывается.       О существовании нового знакомого Женя в какой-то момент успел подзабыть — нет, вспоминал, конечно, пару раз, но уж точно не занимал им все свои мысли. Только иногда, когда проходил мимо будки, или когда писал заявление об увольнении, или когда заходил в бытовку, где ещё стоял валик, не вымытый от белой краски. Но это всё редко, мельком и не по делу.       Марк, ничуть не изменившийся с того дня, когда они в последний раз виделись, за прилавком клюет носом, и на Женю, вошедшего со звоном колокольчиков над дверью, смотрит с искренним удивлением — тоже, видимо, успел про него подзабыть.       — Добрый день, — подает голос, поднимаясь неохотно, поглядывая издалека с любопытством: — Могу чем-то помочь?       — Сам разберусь, — Женя чеканит ровно, уходя вглубь рядов, выискивая нужные банки — и пряча довольную улыбку от внимательного взгляда кассира.       Теперь ему на этого Марка вообще всё равно — конфликт интересов исчерпан, что было, то прошло, и у Жени на этот раз куда больше возможностей испортить рабочий день ему, не получив ответный удар. Над этим ещё нужно поразмыслить — стеллаж ему перевернуть, что ли?       Находит нужную банку почти сразу, но не поднимается, зачем-то вчитываясь в ничего не значащий состав, словно может узнать из него что-то новое. Смолы, пигменты, наполнители — вообще-то, если уже оказался здесь, и болтливый вандал первым начал разговор, это отличный шанс прощупать почву — и, возможно, попробовать что-то, о чем подумал ещё в тот момент, когда положил на стол заявление об увольнении.       Тот ведь предлагал перейти на сторону зла.       Бредет к кассе, посматривая то на ведро, то на заинтересованного Марка — пока тянутся последние шаги до прилавка, набирается смелости, готовясь осуществлять задуманное. Да, наверное, попробовать точно стоит.       — Отличный выбор, — Марк снова с иронией комментирует, пробивая банку, склоняя голову с вопросом: — Что-то ещё понадобится? Валики, шубки, кисти?       — Да вот думаю, как бы тебе подгадить, чтобы тоже запереживал за премию, — Женя проговаривает с шутливой угрозой, неспешно прислоняя карту к терминалу, следит за реакцией — нет, тот абсолютно спокоен, явно старается не подать виду. Похвально.       — Ты доболтаешься и будешь снова замазывать трансформаторную будку, — Марк улыбается наигранно-дружелюбно, пододвигая к Жене купленную краску, — Причем со всех сторон.       — Да хоть весь двор перекрась, — отзывается с явным удовлетворением, не задавливая улыбку — только и ждал, когда выдастся возможность похвастаться. Так уж вышло, к тому же, что разделить радость пока было не с кем — а на безрыбье и вандал собеседник. — Я уволился и это теперь не мои проблемы.       — Да неужели. Поздравляю, — то ли тот притворяется, то ли и вправду удивленно поднимает глаза — и, если не показалось, даже как-то разочарованно вздыхает: — Что, воевать мне теперь не с кем?       — А ты хочешь продолжать воевать? — только склоняет голову вопросительно, пытаясь рассмотреть подвох в спокойном лице напротив; всё-таки чересчур много значения Женя придает разговору с человеком, которого неделю назад не переносил на дух — а теперь ещё и планирует набиться в подмастерье.       Где-то точно свернул не туда.       — А ты хочешь посмотреть, как далеко я зайду в твое отсутствие? — Марк посмеивается, возвращая на место дежурную ухмылку: — Могу и продолжить.       — Да нет, — именно сейчас, когда нужно выплюнуть последнюю пару слов, Женя мнется, отворачиваясь и изображая равнодушный вид. — Я думал просто, может попробовать эту твою… Халу Вандалу.       Марк, до этого кажущийся абсолютно спокойным, весь вытягивается от удивления, вскидывая брови — будто Женя ему предложил исполнение всех заветных мечтаний за две минуты, или вручил чек на три миллиона долларов, или сообщил, что тому по наследству перешел особняк в Майами — не та, в общем, реакция, которую можно было бы ожидать.       — Мастер-класс устроить? Или обеспечить сопровождение, чтоб в первый раз не обосрался? — щурится довольно, заметно подаваясь вперед, с готовностью расправляя плечи: — Так и знал, что тебя туда занесло по случайности.       — А ты сможешь мне дать какой-нибудь ненужный баллончик? Или подсказать, какой взять, — начинает неуверенно, бродя взглядом по залу, замечая вдалеке ряды знакомых флаконов — подойти, наверное, мог бы любой, и Женя справился бы сам, но если уж подвернулся случай, то, как говорится, нужно делать лимонад на все лимоны.       — Ради такого-то дела, если борец за чистоту и порядок переходит на темную сторону…       — Не дави на меня, — перебивает, подхватывая в руки увесистое ведерко купленной краски; опять тащить её до офиса через весь город. — Мне только баллончик. Ну, сопровождение тоже можно.       Тот смотрит в ответ с улыбкой, коротко кивая — и резко разворачивается, когда звон колокольчиков оповещает о зашедшем клиенте. Женя бы, может, сказал что-нибудь ещё — попросил бы, например, книгу жалоб, чтобы написать там про Марка всякие гадости, — но не успевает; тот уже переключается на вошедшего мужичка, готовясь выскользнуть из-за прилавка.       — Номер напиши, — он говорит тихо, подсовывая под нос чек и ручку, договаривает уже на ходу: — Я тебя найду.       — Звучит как угроза, — Женя бросает вслед почти шепотом, не зная, услышал ли Марк, и, снова отставив ведро, послушно выводит кривоватые цифры на тонкой чековой бумаге. Решив, что какой-нибудь прикол оставить всё-таки нужно, напрягает голову, вспоминая — какой там был последний трафарет?       Сердце, точно. Старательно вырисовывает маленькое сердечко рядом с собственным номером, смотрит на него, хмурясь — больше похоже на перевернутую задницу.       Впрочем, так даже лучше. Забывать, с чего они начали, тоже не стоит.