вредные советы по борьбе с вандализмом

      Перед глазами, как бы Женя ни пытался их отвести, задница.       Хотелось бы сказать, что кривая, перекошенная — как та, что он рисовал на чеке, — некрасивая и вообще не привлекает. Но это самая обычная задница. Нормальная. Ну, терпимая. Хорошая. Прямо перед лицом, правда. И принадлежит она Марку.       Встряхивает головой, откидывая от себя эти мысли, как наваждение, и нетерпеливо переступает с ноги на ногу, наблюдая за тем, как тот оказывается всё выше. Надо бы запоминать, что он делает — лезет, как саратовский Человек-Паук, зубами цепляясь за воздух — и, наконец, разворачивается, смеряя смазанным темнотой взглядом.       — Ты уверен, что это безопасно? — Женя спрашивает, стараясь не звучать слишком громко — и достаточно при этом, чтобы Марк, стоящий на шатком карнизе, его услышал.       — Абсолютно, — тот отзывается, вставая устойчивее, держась одной рукой за железную лесенку, идущую вдоль стены, а вторую — сразу же протягивая Жене. — Как я, одним движением подтягивайся.       Женя кивает, неуверенно упираясь подошвой в крошащийся кирпич. Пытается уцепиться за выступ, но не дотягивается, и всё-таки хватает протянутую ладонь, сжимая её и подтягиваясь наверх. Колени проезжают по грязной стене, от второй руки, которой сразу же берется за лестницу, наверняка будет пасти ржавым металлом — но он, по крайней мере, не ударил лицом в грязь, и смог перенести весь вес на шаткие опоры, постепенно взбираясь туда же, на ограды, идущие вдоль козырька старого офисного здания.       — Кряхтишь как дед, — доносится сквозь темноту, и Женя морщится, пытаясь придумать остроумную колкость в ответ, но не выходит — ему, если честно, очень волнительно и вообще не весело, не до шуток совсем; приходится промолчать, сделав вид, что сравнение не услышал, и оглядеться по сторонам, пользуясь моментом. Ничего необычного — пейзаж окраин с типовыми многоэтажками, где-то вдалеке редкие уличные фонари, снизу — непроглядная темень. Они в каких-то десяти минутах от своего двора, но места тут кажутся совсем незнакомыми — во-первых, по ночам Женя здесь не появлялся, а во-вторых, ни разу не видел их с такого ракурса. Сверху, стоя там, куда забираться точно нельзя.       — Джинсы любимые жалко, — бормочет под нос, поглядывая на рыжеющие пятна на коленях — вряд ли стирка спасет; до последнего надеялся, что сможет оставить их в живых, но явно недооценил масштаб предстоящего приключения.       — Я же говорил тебе надевать что-то, что не жалко, — Марк отзывается недовольно, проходя ближе к стене, скидывая с плеча звенящую сумку. — Сам виноват. Ещё краской заляпаешь, и придется регулярно ходить вандалить, чтобы был повод их выгулять.       Конечно, Марк-то предусмотрительный — в чёрном весь, от капюшона с маской и до старых кроссовок. Один только розовый свитер выглядывает из-под расстегнутой ветровки, но когда отворачивается, то буквально растворяется в темноте улицы.       В тот момент, когда они подходили к зданию, на котором было решено красить, он натянул маску одним резким движением, и выглядело перевоплощение так эффектно, что Женя против воли пропустил мысль — глянул бы на это ещё пару раз. Словно тот и вправду в мгновение превратился в другого человека, того самого, с которым познакомились сколько-то недель назад — и перестал быть кассиром из магазина с широченной палитрой эмоций и хитрыми ухмылками.       В маске, скрываясь от чужих внимательных взглядов, его внешность резко приобретала практически кинематографические черты — яркая, но не броская, безэмоциональная, но цепляющая. Ещё, за недолгое время, проведенное в пути сюда, успел заметить, как Марк, готовящийся вандалить, погружался в неожиданную серьёзность — в дороге ещё пошучивал, манерничал, а теперь, хотя кардинально ничего не изменилось, заметно помрачнел, подавая голос куда реже.       Как раз к тому моменту, когда пришло время взбираться наверх, от расслабленности в его голосе и движениях не осталось и следа — даже шутить и пытаться завязать разговор ни о чем стало боязно.       Но в нем, даже с этими странноватыми переменами в поведении, что-то есть. Что-то, за чем Женя поперся нарушать закон посреди ночи, хотя пару недель назад относился к уличным вандалам с презрением. Вообще-то, он и сейчас относится к ним с презрением, сделал исключение только для Марка — презирает его на сотую долю меньше, чем остальных, — и захотел, скажем так, узнать врага в лицо и с тыла. Ради научного интереса.       Пока неуверенно смотрит по сторонам и отряхивает ладони, сам собой ищет в темноте силуэты свидетелей — как ни странно, не видит вокруг никого, ни намека на прохожих, что могли бы создать неприятности или спугнуть. Спокойнее, правда, от этого не становится — здесь достаточно высоко, и справа, и слева густозаселенные дворы, на горизонте виднеется оживленная дорога; за каждый из проезжающих автомобилей тоже цепляется взглядом, боясь встретиться с красно-синими мигалками, и сам загоняет себя до грохота в груди.       — Линяем, если что, тем же путем, и не вздумай спрыгивать. Ноги поломаешь, — голос Марка, раздающийся со спины, ситуацию лучше не делает; он по сторонам не смотрит совсем, неторопливо примеряет широкий лист пленки к стене, отшагивая и поправляя угол за углом.       — Я уже жалею, что на всё это подписался, — Женя признается вполголоса, наклоняясь ближе к гудроновому покрытию козырька — желание быть незаметным перевешивает накопившуюся усталость в спине. Всюду мерещатся голоса и силуэты, кажется, что за ними прямо сейчас наблюдают, а Марк, коротко обернувшийся на его голос, недоуменно наклоняет голову, тут же, впрочем, возвращая всё внимание к листу.       — Не переживай, тут никого не бывает. Днем полтора человека, а щас-то глубокая ночь.       — А если в окно увидят?       — А если бы у бабушки были… Знаешь фразу такую? — отзывается резко, отходя от стены с налепленной пленкой, звеня баллонами, сваленными в сумке. Голос теряется в далеком гуле улицы, когда тот спрашивает со спины: — У тебя эскиз-то готов, кстати?       — Ну-у, — Женя тянет неуверенно, скидывая с плеча рюкзак, зарываясь в него, выискивая взятую из дома бумажку. В множестве карманов всевозможных размеров она не находится, и под внимательным взглядом обернувшегося Марка приходится виновато поджать губы. — Я его делал, но забыл взять. Я бы вообще… Хотел бы сделать что-нибудь маленькое, ничего серьёзного. Надпись, может. Ну, знаешь, для себя.       Тот глядит с явным сомнением, сдвигая брови — с лицом, закрытым плотной черной маской, эмоции так и не разберешь — то ли по-настоящему сердится, то ли просто делает вид, чтобы лишний раз потрепать нервы.       — У меня есть трафареты, — он говорит вполголоса, выуживая оттуда же, где лежат баллоны, папку с листами, протягивая её сидящему на коленях Жене. — Посмотри, может и понравится что-то. Ну, или возьмешь маркер и напишешь от руки в крайнем случае. Но баллоном текст от руки я тебе писать не позволю, самому потом стыдно будет за такое творчество.       Марк от него вновь отвлекается на стену, встряхивая в руке баллончик со звоном, и начинает колдовать над пленкой — едва ли не на всю высоту своего роста, явно не стесняясь заметности будущего граффити. Женя какое-то время наблюдает за ним, как зачарованный — и не боится ведь, и твердыми, быстрыми движениями закрывает кирпич слоями краски, щедро заливая контуры.       Вот как оно, оказывается, происходит вблизи. В тот раз, когда поймал его впервые, разглядеть не успел — был занят раздумьями о том, с каким удовольствием бы Марка придушил.       Да, и сейчас, после некоторых перемен в их натянутых отношениях, слова про удушье и удовольствие в одном предложении лучше не ставить.       Мысли против воли ползут не туда.       В папке с трафаретами, которую потрошит с опаской, под десяток вариантов — пацифистские лозунги, силуэтные рисунки, причудливые, невнятные геометрические формы; в некоторых, приглядываясь, узнает две фирменные девятки — и только сейчас вспоминает, что уже видел подобные знаки на стенах по всему городу.       Получается, он тут нарвался на кого-то профессионального — если у вандалов, конечно, есть такие категории. Интересно, они там делятся на касты? Чем вообще живёт эта прослойка общества? Женя, конечно, не так уж и сильно хотел узнавать, но у него тут, можно сказать, редкий экспонат — как в зоопарке, разглядывай и выясняй.       — Ты по сторонам смотришь? — Марк спрашивает неожиданно, бросая косой взгляд из-за плеча, и посмеивается, видя, как Женя, дернувшийся от обращения, чуть не выронил трафареты.       — А должен? — бормочет, продолжая перебирать листы, и послушно обводит взглядом улицу, торчащую из-за козырька — по-прежнему пусто, только где-то вдалеке проносится велосипедный курьер. Уж ему, хочется верить, до них не будет никакого дела.       — Если очень хочешь посидеть в участке и платить штраф — нет, не должен.       — Ты же сказал, что тут нет людей.       — Но гарантий-то никаких, — он усмехается, поправляя маску, и пускается в монотонное рассуждение: — Чисто в теории — ты правильно заметил, нас могут увидеть. Если кому-то нечем заняться, то и бдительные местные, увидевшие из окна, вызовут. Другое дело, что на такие звонки менты в большинстве случаев ленятся выезжать. Но если им вдруг нужно закрывать план, или просто стало скучно — жди бобик.       — А меня не поставят на учет? — Женя спрашивает, сжимая листы крепче, бродя глазами по однообразным пустеющим окнам многоэтажек вокруг. Пустые, но теперь кажущиеся угрожающими — их ведь видно отовсюду, везде могут быть наблюдатели. — Мне ещё в универ поступать.       — Если будешь быстро бегать — нет, — Марк оборачивается, и улыбку видно даже так, по глазам. Женя к этой наглости и хитрости в его взгляде начинает привыкать. Даже прикипать. И от нее, вопреки здравому смыслу, вопреки вечерней прохладе, где-то внутри становится тепло. — Я же как-то поступил.       В этот момент, Женя может поклясться, наглость в его глазах сменяется чем-то похожим на гордость — и тут есть только два варианта: либо там всё настолько плохо, что он рад самому факту поступления, либо к учебе относится серьёзно. Второй вариант, с учетом того, каким складывался портрет нового знакомого, звучит уж совсем нереалистично.       — Тебя уже ловили? — спрашивает, решая не акцентировать; образование обсудят как-нибудь в другой раз — сейчас важнее разобраться с тем, какими будут последствия, если весь этот сыр-бор закончится в участке.       — Бывало. Никаких проблем, если не будешь сопротивляться и качать права, — тот жмет плечами, осматриваясь коротко, и меняет баллон — черный, кажется, на белый. — Но нас пару раз принимали за закладчиков — там страшно, да. Никакого снисхождения, допрашивают, как убийц, готовы в любой момент в наручники и на лопатки. Ну, ты достаешь баллончики, карманы, там, выворачиваешь, и вопросов не остается.       — Это ведь неправильно, — Женя выдает на выдохе, откладывая листы, поднимая цепкий, едва ли не возмущенный взгляд — если уж задавать вопросы, то до конца, а ему молчать надоело. — Ты ни разу не думал, что всё это аморально?       Марк, если вынести за скобки его специфические увлечения, почему-то казался хорошим человеком — пусть чем-то рациональным это и не объяснишь. То ли скудный опыт подсказывает, то ли внутреннее предчувствие — тот не давал никаких поводов сделать основательные выводы о себе. Вводные, вообще-то, так себе — преступник, грубиян, наглец и мерзавец. Ну, Женя так для себя упрощал. Но почему-то по-детски продолжал считать, что все эти качества обязательно должны чем-то нивелироваться.       Несостыковка между этой странной уверенностью и чужим родом деятельности никак не давала покоя — ничего хорошего в том, чтобы систематически нарушать закон, Женя всё ещё не видел, и был здесь, можно сказать, из праздного интереса. И хотел, если честно, найти оправдание — какой-то же толк Марк в порче муниципального имущества нашел.       Хотя, в целом, не отпускал далеко мысль о том, чтобы устроить засаду и вызвать полицию. Ну, так — чтоб Марк не расслаблялся. Только понятия не имел, как доказал бы стражам порядка, что сам вандалом не является, и вообще на их стороне, и вообще засланный казачок. Руки бы, наверное, показал — у него они чистые.       Марк на его реплику оборачивается со сморщенным лицом — половиной лица, не скрытой маской — и выдерживает паузу перед ответом, забивая тишину звоном баллона.       — Ну скажи мне, что аморального? Вот наркотики — да, аморально. Воровство — тоже, разбивание витрин, остановок, фонарей, перевернутые, поломанные лавки и мусорки — вот это аморально, не спорю. Уличное искусство не наносит вреда, если оно не рекламирует вещества. А вещества рекламируют не те же люди, что занимаются искусством. Когда бомбят кабины локомотивов, перекрывая им стекла краской — это да, спорно, рабочий день людям срывают. Но там, кстати, и жестче всё гораздо, РЖД на своей территории художников не терпят.       Женя, вслушивающийся в его тихую речь со сложным лицом, забывает про отложенные трафареты — поднимающийся ветер с шелестом разносит их по крыше, и приходится подскочить, обратно собирая мятую стопку. Марк, к счастью, этого не видит — продолжает говорить, медитативно выкладывая краску слой за слоем.       — Но задумывался. Отношение ко всему этому изменилось, знаешь. Еще пару лет назад моей целью было захватить территорию, дать знать о себе, привлечь внимание всех, кто в теме. Сейчас в этом нет никакого интереса. Интерес в том, чтобы двигать идеи, это прежде всего высказывания. Я перестал тратить время и силы на что-то, что не имеет ценности.       — Никогда не понимал, в чем смысл писать свое имя на стене, — Женино замечание звучит ни к месту, но он продолжает, замечая, как Марк бросает в его сторону спокойный, внимательный взгляд. — Про территорию — ты будто про собак говоришь.       — Это уличный движ. Мне лет в четырнадцать казалось таким крутым, что люди просто писали свое имя везде, где получалось, соревнуясь между собой, и становились узнаваемыми за счёт этого. Их никто мог не знать в лицо, не знать, как этот человек выглядит, но его имя в узких кругах всё равно будет на слуху. Зато, кстати, у самих художников неплохо работает отсев — ты либо занимаешься этим ради узнаваемости и адреналина, и, соответственно, перерастаешь через пару лет, либо уходишь в серьезность и концептуальность, начинаешь на стенах говорить. И, с высокой долей вероятности, уходишь в любой другой вид искусства, потому что граффити в тридцать лет уже не позанимаешься. Нет, ты можешь, конечно, но... как-то несолидно. Не в обиду Робби.       — Будто нет других способов высказаться, — Женя бормочет осуждающе, рассматривая сжатую в руках стопку — нет, во всём этом, наверное, есть что-то интересное, даже красивое — с большой натяжкой и в редких случаях. Но всё равно бардак, всё равно грязь и беспредел.       — Часто читаешь стихи современников? — Марк спрашивает, резко оборачиваясь, впиваясь загоревшимся, озлобленным взглядом: — Часто ходишь в картинные галереи? Часто читаешь современных прозаиков? Часто ходишь в театры не на классику? Может, ты подписан на современных художников в Инстаграме? Ходишь в дискуссионные клубы? На квартирники музыкантов, не собирающих стадионы? Когда в последний раз был на независимых кинофестивалях? Был ли вообще?       Женя молчит, не перебивая — растерявшись от неожиданного напора.       — А по сторонам, когда выходишь из дома, смотришь? — тот договаривает.       — Не всегда, — отвечает, продолжая смотреть прямо, не расслабляя плечи.       — Но точно чаще, чем посещаешь другие места, где можно... высказаться, — он заканчивает тираду, поправляя маску — взгляд, кажется, смягчается. — А ты такой не один.       — И долго ты будешь высказываться? На стенах, — задает вопрос, пересаживаясь удобнее, засматриваясь на то, как тот подкидывает и ловит звенящий баллон. — До тридцати?       — Буду столько, сколько потребуется, — Марк проговаривает, вздыхая, смотря Жене за спину — и лицо его, чуть вытянувшееся, в момент приобретает какой-то испуганно-взволнованный оттенок. Не отводя широко раскрытые глаза, он проговаривает тихо: — А вот и бобик.       Женя, не сразу разобравший его слова, зависает, обрабатывая — и немеет от ужаса.       Едва ли не падает, припадая к крыше инстинктивно, поворачиваясь на сто восемьдесят, сканируя двор вокруг круглыми глазами —       и, не найдя взглядом машину, медленно переводит взгляд на Марка. У того от страха, мастерски сыгранного, на лице не осталось и следа.       — Да пошутил, чего ты. Не ссы, — тот беспардонно смеется в маску, забавно тряся кудрями, торчащими из-под капюшона: — Я бы как-нибудь драматичнее сказал, если бы реально ментов увидел. С матом, как минимум.       — Вообще не смешно, — Женя резко бросает в ответ, оседая, тяжело выдыхая — даже ноги от резкого испуга стали ватными.       В принципе, он уже может начинать писать методичку, которая не понадобится ни одному здравомыслящему человеку, кроме самого Жени. Вот, например, первое правило при общении с вандалами — не верить вандалам.       — Встряхнуть тебя просто захотелось. И ты бы лицо свое со стороны видел, Женечка, — тот бормочет сквозь улыбку, отворачиваясь обратно к стене, пряча довольный прищур. — Ещё как смешно.       От обращения, резанувшего по ушам, Женя неконтролиуемо морщится — больше от смущения, чем от неприязни. Его так, вообще-то, даже родители не называли, даже теть Люба — будь она неладна.       — А как твое имя произносят уменьшительно-ласкательным? Марик?       — Мне больше нравится Маркуша, — он отзывается равнодушно, возясь с пленкой, снимая её со стены рывками — не обращая особого внимания на сидящего сзади Женю.       — Как скажешь, Маркуша, — из себя это обращение приходится выжимать силой — но то, как от стены долетает неразборчивое пыхтение, определенно того стоило. Хочется верить, что его тоже скукожило от неловкости — Женю вот, например, скукожило до того, что аж кости ломит.       — Флиртуешь, — он говорит мягко, оборачиваясь без тени смущения: — Мне нравится. Продолжай.       — Ты начал первым, — Женя только плечами жмет, не выдерживая взгляд, зарываясь в эскизы опять — и занимая этим руки. Занимая себя от того, как в голове понемногу закручивается ураган из всяких совершенно дурацких мыслей, абсолютно не вписывающихся в Женину размеренно-одинокую картину мира. — Я просто подыгрываю.       — Мне напомнить, с чего началось наше знакомство? На меня девушки ни разу так не напрыгивали, как ты.       Туше. Женя давится воздухом, округляя глаза.       — Бред, — бубнит под нос, прокашливаясь, с ещё большим усилием утыкается взглядом в листы — а они, как назло, сыпятся из рук, и ругательства с языка тоже норовят начать сыпаться, и сам Женя, догадывающийся, что кончики ушей покраснели, безнадежно сыпется. — Ничего такого не было.       — Как скажешь, — тот жмет плечами, отсмеиваясь, и разворачивается, с интересом склоняя голову: — Ты выбрал что-нибудь? Я закончил уже.       Нет, не выбрал — мысли заняты чем угодно, кроме трафаретов. Например, тем, что Марк говорил ему той ночью, когда впервые попался. Лучше бы Женя всего этого не помнил — ни про прижимания, ни про продолжение. Надо отследить, где во всей этой истории была точка невозврата — или он ещё может сдать назад?       Не уверен, правда, что сдавать захочет. И ещё не убедился, что есть от чего сдавать — ну, кто знает, может, это безобидные дружеские шутки? Ну, все ведь так шутят. Это, кажется, обязательная часть взросления любого уважающего себя мужчины.       Надо перестать себя накручивать.       Выдергивает случайный эскиз из папки, не вдумываясь — там цветы со щитом, красивые, вырезанные по плотной бумаге. Подтеки, высохшие по контуру, намекают — где-то на одной из множества стен в городе уже есть этот рисунок.       Что ж, будет этот — тянуть время дальше не хочется. Чем больше времени Женя проводит на козырьке офиса, тем хуже становится его положение.       — Выбрал, — давит из себя, кивая, неохотно поднимаясь, разминая затекшие ноги. Только сейчас поднимая глаза на стену, удивленно присвистывает — Марк время зря не терял; огромный, многослойный рисунок, образовавшийся там из ниоткуда, выглядел... впечатляюще.       — Иди сюда, будем красить, — тот подзывает, отвлекая, отбрасывая залитую краской пленку. — Выбирай место. Если хочешь, можем вообще спуститься, где-нибудь на видном месте зашарашить. Одним цветом или в несколько?       Женя, рассматривающий баллончики, составленные в сумке, не сразу находится — о цветах он и не думал, от разнообразия разбегаются глаза, и Марк, кашляющий рядом, совсем сбивает с толку.       — Одним, — проговаривает, с опаской оглядываясь, неуверенно доставая из сумки баллон с белой крышкой. — Давай прям здесь. Я всё равно сфоткаю потом.       Марк кивает, легко лепит лист на стену, цепляя по углам, и приглашающе отступает — только Женя, не имеющий понятия, что дальше, растерянно глядит в ответ, ожидая подробных инструкций.       — Маляром работал, а баллончик аэрозольный в руках ни разу не держал? — тот бубнит недовольно, и, не дожидаясь, когда Женя сообразит сам, накрывает его ладонь, сжимающую баллон, своей, направляя. — Расстояние держи сантиметров на двадцать, чтоб не текло, и не стой на одном месте. От того, с какой скоростью рукой ворочать будешь, зависит плотность слоя.       Марк на Женин палец, лежащий на податливом кэпе, давит почти до боли, и баллон выстреливает равномерным потоком, мгновенно собирая капли стекающей белой краски. Он подходит ещё ближе, практически упирается в спину, слышно, как негромко прокашливается сквозь маску; осязание словно обостряется, потому что разом ощущений становится слишком много — вырывающаяся из баллона под давлением краска, горячая ладонь сжимает его собственную, и бок пригревает от того, как близко они стоят.       Женя честно старается сфокусироваться на технологии, но от смущения, путающего мысли, отделаться не может — как школьник, ей богу, накрутивший себя на год вперёд из-за подошедшей девчонки. Марк, правда, не девчонка, хоть и ведет себя намеренно-манерно. Он такой реакции вызывать точно не должен.       Но уже вызывает.       — И веди, ну, поживее, — тот продолжает говорить, тянет руку своей, и отпускает, когда Женя хоть как-то начинает закрашивать трафарет сам. — Ну ты и балда, конечно. А я-то думал, что с коллегой дело имею.       — Сам ты балда. В работе с валиком мне нет равных, — Женя отзывается слишком резко, перебарщивая, когда старается не подать вида; на пробу встряхивает зажатый в руке баллон — легкий, будто пустой, и внутри что-то звонко стучит об жестяные стенки. Кончики пальцев, которыми держал баллончик, испачкались подтекшей белой краской — остается надеяться, что она отмоется тем же растворителем, что и обычная краска для стен.       — Ага, поэтому у меня перед подъездом всё в полоску. Трафарет снимай, пока сохнуть не начало.       Женя послушно прихватывает край бумаги, осторожно отлепляя от стены — и видит изображение, четкими контурами светлеющее на стене. Он, если честно, не понял, как это сделал — ему в спину дышал совершенно беспардонный Марк, и было, мягко говоря, не до того, на каком расстоянии держать руку.       — Ну всё, теперь ты тоже вандал, — Марк улыбается, по голосу слышно, и треплет Женю за плечо. — Поздравляю с посвящением в преступники. Надо было шампанское взять, бахнуть его тут об стену. Или об чью-нибудь голову.       — Палец болит, — бормочет тихо, разминая указательный, которым с силой давил на кэп, пропуская мимо ушей чужие шутки. Хотя шампанского он бы сейчас выпил — и, может, кого-нибудь бы и ударил. Не выбрал ещё, правда, кому хочет врезать сильнее — Марку или самому себе. — Ещё и ты сверху придавил.       — Ну, это нарабатываемый навык, чтобы пальцы не болели. У меня уже натренированные, — тот выдает, ухмыляясь, ловко разминая пятерню: — Пальцами я могу делать всё, что угодно.       — Даже не буду спрашивать, — Женя борется с желанием закатить глаза и закрыть лицо руками — глядит то на рисунок, то на Марка, стягивающего перчатки с ладоней — всё-таки вмазал бы по голове самому себе, да покрепче.       Это же надо было нарваться.       Расписанная ими стена выглядит комично — широкий, сложный трафаретный рисунок Марка, с человеческими фигурами, глазами, ещё какими-то символами — и маленький щит, окруженный цветами, неловко пристроенный неподалеку. Вспоминается картинка с двумя собаками разного размера, или фотография с подписью «мой пиздюк», или ещё что-то про маленькость — но Марка, видимо, такое соседство совсем разных работ не смутило. Он увлеченно фотографирует — и по отдельности, и вместе, — и тихо хихикает, смотря на получившийся снимок.       — Понравилось? — спрашивает, отрывая глаза от экрана, выдергивая Женю из мыслей про картинки; опускает маску под подбородок коротко, улыбаясь, ловя на себе взгляд — и сразу же надевает её обратно, возвращаясь к сделанной фотографии.       Женя, молча наблюдавший за этим неясным жестом, зависает, всматриваясь в чужой хитрый взгляд — и не сдерживает ответной, слегка поплывшей улыбки, хотя понятия не имеет, зачем Марк это сделал.       — Не уверен, что в ближайшее время захочу повторять, но прикольно.       — Ты знаешь, где меня найти, — Марк склоняет голову, подозрительно щурясь — что-то задумал. — Кстати. А за мастер-классы-то платят обычно.       — Мы на оплату не договаривались, — Женя отзывается равнодушно, искоса наблюдая за тем, как Марк поправляет набитую сумку на плече со звоном, проверяет, ничего ли не забыл — и разворачивается, начиная шагать к спуску. — У меня с собой и денег-то нет. Могу пятьдесят рублей на карту скинуть.       — Не, пятьдесят мало будет. Я на рынке уже столько лет, а ты мой труд обесцениваешь.       — Пятьдесят один?       — Пятьдесят один рубль и помощь с одним дельцем, — выдает спокойно, так же расслабленно улыбаясь — и явно наслаждается вытягивающимся Жениным лицом.       — Что ещё за дельце? — спотыкается, переводя удивленный взгляд — Марк похож на человека, который мог предложить всё, что угодно. Лишь бы не наркотики, лишь бы не наркотики — придется бежать отсюда, сломя голову, и забывать об этой встрече, как о страшном сне. Пытается отшутиться, замечая, как тот останавливается у перил: — Мне, может, натурой сразу расплатиться, раз такой разговор пошел?       — А что, я будто против, — Марк только посмеивается, склоняя голову, улыбаясь ещё довольнее: — Если так, то даже второй мастер-класс устрою.       — Придурок, — ещё немного, и Женя перестанет над всем этим смеяться. Марка точно можно посадить за… Как это там называется? Пропаганду чего-нибудь, неважно чего. Пропаганду чего угодно или всего сразу. Под какую-нибудь статью он точно попадет. Договаривает, недовольно скрещивая руки на груди: — Что за дельце?       — Ничего серьезного. Просто планирую растянуть трафарет на том путепроводе, — Марк неопределенно показывает рукой в сторону их района — Женя понимает, что речь идет о крупной развязке, идущей от центра города — и напряженно хмурится. — Там масштаб большой, боюсь, что один не управлюсь, а вся моя подмога разбежалась.       Ну, хотя бы не наркотики — но представив, на каком именно месте тот собрался работать, облегчение разом сходит на нет. Это в тысячу раз хуже, чем то, что они делали сейчас, и козырек старого офиса в сравнении с развязкой — сущий пустяк.       — С ума сошел? Там же дорога снизу, полиция ездит постоянно. Где там рисовать-то?       — Думаешь, у меня впервые такие проекты? Если предлагаю, значит уверен в том, что делаю. Нет, если ты боишься — так и скажи, я заставить-то не смогу. Но зато могу рассказать, что ты теряешь: шикарные виды, адский выброс адреналина, чувство полной свободы и роскошные фотки с моста над шоссе. И по пиву бахнуть можно будет, — Марк подмигивает, поправляя лямку сумки, и заметно мнется, собираясь спускаться. — Такие предложения один раз в жизни делают, Женечка.       — Ты затягиваешь меня в преступность. Я просто попробовать хотел, а не становиться частью группировки, — бормочет недовольно, хотя сам понимает — не всё, как говорится, так однозначно.       Женя уж точно не рассматривал только отказ. Марк продавать умел, короткое описание звучало интригующе — только риски, кажется, того не стоят, их и вправду могут забрать в отделение. Каково будет родителям, узнавшим, что их сын — малолетний преступник? Хотя восемнадцать Жене есть, значит, ответственность нести будет сам — а там и уголовный кодекс…       — Решайся, короче, — Марк вздыхает, словно торопится, и, не дожидаясь, когда тот подаст голос, хватается за уступы, начиная спускаться на шаткую лестницу; Женя, наблюдающий за ним с недоумением, крутит на уме две вещи — предложение, на которое нужно дать ответ, и то, как слезть отсюда, не переломав ноги. — Телега моя у тебя есть. До завтрашней ночи есть время подумать.       — А что мне за помощь-то будет? Благотворительностью просто займусь? — он спрашивает без особой надежды — по большей части, вопрос этот задал с попыткой занять повисшую в разговоре паузу. Дождавшись, когда тот освободит лестницу, осторожно разворачивается, повторяя за Марком — и начинает сползать по шатким перекладинам, стараясь не смотреть вниз.       — Вообще-то это за мастер-класс, — его голос раздается откуда-то издалека, словно уже начал отходить, и Женя вслушивается изо всех сил, стараясь не упустить расплывчатые слова. — Я тебе его авансом проводил.       — Нет уж, так не пойдет. Мало, — говорит громче, останавливаясь на ступенях, неуверенно оборачиваясь; если тот позволял себе дерзить и ставить ценники, то и Женя может — и он будет, принимая незамысловатые правила игры. — Поднимай ставки.       — Два мастер-класса. И пиво за мой счет, — тот картинно закатывает глаза, поглядывая снизу-вверх, и зачем-то подает руку, когда Жене остаются считанные метры до земли.       Не сразу поняв, что тот протянул ладонь, Женя какое-то время смотрит на неё, ещё стоя на лесенке — и, с трудом сообразив, всё-таки принимает помощь, опираясь, увереннее спрыгивая вниз.       — И ты гарантируешь, что мы не попадем в участок, — проговаривает, твердо вставая на ноги рядом, разжимая ладонь, всматриваясь тому в глаза — даже сейчас во взгляде видно насмешку. Нет, доверять человеку, который так хитро щурится, это определенно плохая идея — но в какой-то момент Женя отказался от здравого смысла, и всё ещё не понял, зачем.       — Гарантирую.       — Хорошо, — произносит после паузы, не утруждаясь взвешиванием всех «за» и «против», и успевает заметить, как в уголках чужих глаз собираются морщинки от широкой улыбки. По крайней мере, ещё не поздно передумать — пока не будет висеть над шоссе, держа какой-нибудь уродливый трафарет, точно сможет сбежать. Сможет ведь? — Завтра ночью, значит?       — Всё верно. Ты сделал правильный выбор, — тот смеется, встряхивая звенящую сумку с баллонами на плече, и резко оглядывается: — Слушай, до дома сам доберешься? У меня тут дела есть, надо отлучиться. Или тебя проводить до подъезда?       — Да иди ты, дойду я, — Женя аж морщится, толкая того в бок, и снова ловит тихий смешок. Они, конечно, уже явно не враги, но маску по-прежнему хочется стянуть — и вмазать ему тоже до сих пор хочется. Бить пока не за что, правда — но ещё наверняка не раз даст повод. Надо только подождать.       И эмоции у него — Женя замечает сейчас, всматриваясь, — меняются мгновенно, с разгоном от истерического смеха до каменной серьёзности. Будто всё его лицо — механизм, откликающийся на заданные команды, а сам он, что бы ни испытывал внутри, наружу выпускает их только трижды подумав. И сейчас, насколько можно судить по глазам, на место возвращается строгая собранность — от улыбки не осталось и следа.       — Как знаешь. Тогда до встречи, — он выдает это, мягко склоняя голову, и разворачивается на сто восемьдесят, быстрым шагом направляясь в обратную от Жени сторону — куда-то в глубину незнакомого двора.       Женя теряется, запоздало прощаясь вслед — силуэт уже скрывается вдалеке, растворяясь в темноте улицы. И нормально не попрощался, и бросил тут, как ни крути, посреди ночи — ну эталонный мудила.       — Придурок, — только бормочет вслух, глядя на расплывающуюся фигуру, стоя на том же месте — словно забыв, что самому нужно возвращаться домой. Руки в краске, джинсы в кирпичной крошке, сам Женя, кажется, в полной заднице — и осознанно продолжает усугублять свое положение.       Ладно — задница, стоит признать, очень даже ничего.