Они шепчут моё имя

Ночь была холодной. Воздух пах сыростью, асфальт под ногами блестел после дождя. Марат бежал. Сначала быстро, почти не разбирая дороги, потом шаг замедлился, перешёл на быструю ходьбу. Рюкзак бил по спине. Джастин бежал рядом, не отставая, дышал тяжело, но не жаловался. Марат не знал, куда идёт. Просто шёл. Главное — подальше от того дома, от Валеры, от этих стен, где дышать было невозможно. Город был пустынным. Лишь редкие фонари освещали мокрые улицы, отражаясь в лужах. Где-то вдалеке гудела машина. Где-то лаяли собаки. Но вокруг них было пусто. Марат не чувствовал ни страха, ни усталости. Только странную, звенящую пустоту внутри. Он посмотрел на Джастина. Тот тоже смотрел на него, с тем же вопросом в глазах: «И что теперь?» Марат вздохнул. — Не знаю… Джастин тихо взмахнул хвостом. Но ведь теперь всё равно не было пути назад. Значит, оставалось только идти дальше. Марат не знал, сколько шёл. Ноги гудели, спина ныла от рюкзака, а холод пробирался под одежду. Джастин держался рядом, иногда косился на него, будто спрашивал: «Долго ещё?» Но у Марата не было ответа. Он просто шёл. И вдруг — свет фар. Машина медленно подъехала, освещая его жёлтым светом. — Эй, парень! — голос был строгий, взрослый. Марат замер. Сердце рухнуло вниз. Патрульные. — Ты чего тут разгуливаешь ночью? Марат молчал, сжимая лямку рюкзака. Джастин зарычал. — Собаку придержи, — сказал второй полицейский, выходя из машины. — Ты один? Где живёшь? Марат сжал зубы. Бежать? Но куда? — Давай-ка по-хорошему, — первый полицейский подошёл ближе. — Документы есть? Марат покачал головой. — Адрес назови. Тишина. Полицейский вздохнул. — Ладно, так выясним. Его посадили в машину. Джастин запрыгнул следом, не даваясь в руки. Машина тронулась. Марат смотрел в окно, сердце бешено колотилось. Он уже знал, куда его везут. Назад. К Валере. К тому, от чего он пытался сбежать. Машина подъехала к дому. Марат чувствовал, как внутри всё холодеет. Джастин прижался к его ноге, будто тоже чувствовал, что их ждёт что-то плохое. Полицейские вывели его из машины, один из них поднялся по лестнице и постучал в дверь. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась, и на пороге появился Валера. — Да? — спросил он, зевая, будто его разбудили. — Ваш? — полицейский кивнул на Марата. Валера посмотрел на него, нахмурился. — Да, мой. — Он вздохнул и провёл рукой по лицу. — Опять сбежал, да? Марат сжал кулаки. — Вы знали, что он пропал? — спросил полицейский. Валера тяжело вздохнул. — Конечно знал. Как тут не знать? Он же у нас трудный мальчик… Марат застыл. Полицейский нахмурился. — В каком смысле? — В прямом, — Валера покачал головой, глядя на него с притворной усталостью. — Бабушке грубит, дома всё швыряет, сбегает. Вечно недоволен, что бы для него ни делали. Уж мы с бабушкой стараемся, но он… — он развёл руками. — Видите, какой он. Полицейский перевёл взгляд на Марата. Марат почувствовал, как внутри всё сжимается. — Это неправда, — прошептал он. Но голос был тихим. А Валера звучал уверенно. — Я понимаю, возраст сложный, — продолжил он. — Но бегать вот так посреди ночи… Это же опасно. Полицейский снова посмотрел на Марата. В его глазах не было злости, только усталость. — Ну, парень… Не делай так больше. Взрослые о тебе заботятся. Заботятся. Марат хотел закричать, что это ложь, что Валера врёт, что он сбежал, потому что не мог больше там находиться. Но никто бы не поверил. Потому что Валера умел говорить так, что ему верили. — Всё, проходи домой, — сказал Валера, отступая вглубь квартиры. Марат стоял, цепенея. Полицейские не могли ничего сделать. Они уже разворачивались, готовые уйти. И никто не знал, что ждёт его за этой дверью. Как только дверь закрылась, тёплый, притворно-ласковый голос Валеры исчез. Осталась только тяжёлая тишина. Марат не двигался. Джастин тоже. Валера молчал. Потом медленно повернулся. В глазах не было усталости. Только злость. Глухая, тяжёлая злость, которая будто висела в воздухе. — Значит, ты у нас бегун, да? — голос был тихий, но от него мороз пробежал по коже. Марат отступил на шаг. — Валера… — Что, думаешь, я тебе это так просто спущу? — он сделал шаг вперёд. — Думаешь, я тебя кормлю, крышу над головой даю, а ты можешь делать, что хочешь? Марат сжал кулаки. Джастин зарычал. — Убери пса, — процедил Валера. Марат не сдвинулся. Валера шагнул вперёд, схватил его за шею и дёрнул. — Ты думаешь, на улице тебя кто-то будет жалеть? — прошипел он прямо в лицо. — Думаешь, кому-то есть до тебя дело? Он толкнул Марата к стене. Удар — не сильный, но достаточно жёсткий, чтобы голова звякнула о штукатурку. — Ты никто, — продолжал Валера. — И если ты ещё раз осмелишься уйти… Он приблизился, стиснул пальцами его горло. — Тогда молись, чтоб тебя нашли они, а не я. Марат не ответил. Просто смотрел. — Давно я тебя в порядок не приводил, — Валера подошел ближе, удерживая одной рукой шею, а второй, запустил пальцы в волосы на затылке. Марат попытался отстраниться. — Не дёргайся! — он провел по щеке указательным пальцем. Страх перед прикосновениями Валеры был липким. Как грязная паутина, обволакивающая со всех сторон, от которой не стряхнуться, не избавиться. Марат знал, как это начинается. Сначала Валера просто смотрит. Долго, внимательно, оценивающе. Потом подходит ближе. Давит тенью, вытесняет воздух из комнаты. Потом — рука. Не обязательно удар. Иногда просто ложится на плечо — тяжело, сжимает медленно, неторопливо. Иногда цепляет за воротник — не больно, но с таким жестом, от которого внутри всё застывает. Бывало, что Валера похлопывал по голове, как собаку. Но даже это было ужасно. Марат ненавидел каждый его жест. Потому что знал: любое прикосновение — это начало чего-то похуже. От них становилось тошно. От них внутри что-то съёживалось, сжималось, задыхалось. Каждый раз хотелось оттолкнуть, убежать, сбросить с себя это ощущение. Но Валера всегда был сильнее. Поэтому Марат только замирал. Не дышал. Ждал, когда закончится. А потом долго сидел в углу, сжимая пальцы до побелевших костяшек. И каждый раз думал: «Только бы он больше никогда ко мне не прикасался». — Какой же ты уродливый, сволочь... — Валера продолжал рассматривать лицо, скользя пальцами по скулам и линиям челюсти, задержал взгляд на губах. — И губы какие то слюнявые. — на лице проступила злорадная ухмылка, пальцы сильнее сжали волосы. Пальцами другой руки проникнул в рот, надавливая на язык. — Грязный мерзкий рот. — выпленул Валера. Марат старался отстраниться, убрать голову, но рука на затылке держала мёртвой хваткой. — Фу, все губы в слюне... — Другой рукой держал подбородок, чуть надавливая пальцем на подрагивающий кадык. — Не двигайся... — Рука неспеша и неторопливо двигалась по телу, поглаживала пояс спины, заползла между ног, пальцы задели чувствительную кожу на внутренней стороне бедра и Марат вздрогнул. — Так ведь легче, если ты не сопротивляешься. — Ласкающие касания медленно скользили по животу. От переизбытка чувств дыхание сбилось. Марат зажмурился, прикусил губу, чтобы хоть как-то сдержать тихие всхлипы. Валера чуть поглалил его поясницу, скользнув под пояс штанов двумя пальцами и чуть потянул их вниз. Потная рука медленно спустила штаны ниже, оголила задницу, пальцы чуть сжали ягодицы, мягко оттягивая в их стороны. Ладонь Валеры была горячей, тяжёлой, липкой — будто грязь, которую невозможно было отмыть. От этого прикосновения по коже пробежал отвратительный холод, но внутри, наоборот, всё горело. Марат знал, что нельзя дёргаться. Нельзя показывать, насколько это противно. Но его тело само себя выдавало — плечи напряглись, дыхание сбилось, пальцы сжались в кулаки. И самое страшное — Валера это заметил. Он чувствовал, что Марат его боится. И наслаждался этим. Марат стиснул зубы. Сосчитал про себя до пяти. Десяти. Двадцати. Только бы это быстрее закончилось. Только бы Валера убрал руку. — Как думаешь, сколько синяков я оставлю на твоём теле? Сколько их будет завтра утром на твоём лице, если я буду бить по нему? Валера сдавил шею. Потянул голову до хруста в шейных позвонках, наклоняя её чуть вбок. — Ты хочешь чтобы я тебя ударил? Марат помотал головой. — Тогда больше никогда не смей сбегать из этого дома. Ты меня понял? Мальчик закивал так быстро, как только мог. Валера отпустил его и сделал шаг назад. Даже когда Валера убрал руку, Марат всё ещё чувствовал это прикосновение. Будто оно въелось в кожу. Будто теперь оно навсегда с ним. Дышать было тяжело. Воздух казался грязным, как будто пропитан этим прикосновением. Хотелось стереть его, стереть до крови, лишь бы не чувствовать. Но Валера не сводил с него глаз. И это было даже хуже, чем прикосновение. — Что замер? — усмешка, холодная, пренебрежительная. — Дрожишь? Марат сжал зубы. Он боялся. И Валера это знал. Поэтому медленно, нарочно лениво провёл ладонью по его плечу ещё раз. Марат едва не вздрогнул. — Ну-ну, чего такой дёрганый? — фальшивая забота в голосе, издёвка, от которой внутри всё перекручивалось. — Устал, наверное, — продолжил Валера, а его рука скользнула по ткани футболки, будто невзначай. На этот раз Марат не сдержался — резко отшатнулся, как от огня. Сердце билось слишком быстро. Слишком. Глаза Валеры сузились. На лице мелькнула тень раздражения. Но он не стал ничего говорить. Просто усмехнулся. И ушёл. Оставил Марата одного. Но этого было недостаточно. Потому что даже в пустой комнате ему казалось, что Валера всё ещё рядом. Что эта мерзкая, давящая тяжесть осталась. Марат зашёл в свою комнату и закрыл дверь. Руки дрожали. Всё тело будто горело изнутри. Он опустился на пол, прислонился спиной к холодной стене и сжал плечи ладонями. Джастин тихо подошёл, ткнулся тёплым носом в его руку. Марат вздрогнул. На секунду ему показалось, что это снова Валера. Но нет. Это был Джастин. Марат крепко схватился за его шерсть, зажмурился. И только тогда почувствовал, что может дышать. Чуть-чуть. Но этого было недостаточно. Он снова чувствовал себя грязным. Будто всё ещё был под этим взглядом, под этими руками. Он вскочил. Рывком снял футболку, кинул её в угол. Марат не выдержал — рванулся к двери, выскользнул из комнаты и метнулся в ванную. Закрылся. Включил воду. И, не раздеваясь, встал под ледяной поток. Пусть смоет. Пусть смоет это всё. Но даже когда одежда прилипла к телу, а зубы застучали от холода, он всё равно чувствовал его. Этот мерзкий, липкий страх, от которого не избавиться. Марат провёл ладонями по коже, но этого было мало. Он всё ещё чувствовал этот след, эту липкую грязь. Она не уходила. Тогда он сжал пальцы, ногти впились в плечи. Начал тереть. Сначала просто сильно. Потом сильнее. Вода стекала по коже, а он всё тёр и тёр, пока на руках не выступили красные полосы. Но было недостаточно. Недостаточно! Он провёл ногтями сильнее, до жжения, до боли. Кожа вспыхнула, но внутри всё ещё было грязно. Марат зажмурился. Трёх, тёр, тёр. Плечи, шею, руки. До первой царапины. До первых капель крови, смешивающихся с водой. Но и это не помогло. Он разжал пальцы. Грудь тяжело вздымалась. По стенам ванной прыгали тени от тусклой лампы. Багровая вода лилась в слив, и казалось, что вместе с ней должно уйти и это чувство. Но оно осталось. Глубоко внутри. Впаянное в сознание. И так просто его не смыть. Марат ненавидел прикосновения. Каждый раз, когда кто-то к нему прикасался, хотелось блевать. Брезгливость прожигала нервы, заставляла пальцы сводить судорогой, а дыхание сбиваться. Прикосновения были как ошейник, который на него накидывали. Как оковы, из которых не вырваться. Каждый раз это было насилие. Неважно, доброе оно или злое. Рука, ложащаяся на плечо. Ладонь, проходящая по спине. Даже случайное касание в толпе. Всё это было невыносимо. Было чувство, что его погружают в тёплую, гниющую жижу, и он не может выбраться. Хотелось оттолкнуть. Но больше всего он ненавидел, когда кто-то трогает его за волосы. Пусть даже в шутку, пусть даже просто так, неважно. Марат ненавидел, когда его трогают. Но когда он прикасался к чему-то сам — это было другое. Трогать мог только он. И он трогал. Но только то, что было для него действительно важным. Его любовь выражалась в прикосновениях. Только тогда он контролировал. Только тогда мог решать, что чувствовать. Он любил касаться шерсти Джастина — густой, тёплой, живой. Проводить пальцами между мягких прядей, чувствовать, как собака прижимается ближе, как доверяет ему полностью. Любил дотрагиваться до гитары — шершавого дерева, натянутых струн. Каждое движение пальцев по грифу было осмысленным, правильным. Любил воду — ледяную, обжигающую кожу, очищающую. Когда опускал руки в реку или под дождь, чувствовал, как грязь уходит, как мир вокруг становится чистым, правильным. Любил касаться ткани на себе — потому что это было его, его выбор, его ощущение. Он мог решить, когда остановиться. Когда забрать руки, а когда не дать никому вторгнуться в его мир.