Они шепчут моё имя

Марат сидел в ванне, обхватив колени руками. Вода давно остыла, но он не замечал холода. Стены ванной казались слишком близко, давили на него, как будто сжимались. Где-то вдалеке раздался шёпот. Тихий, еле слышный. — Марат… Он резко обернулся. Никого. Только тусклый свет лампочки дрожал в каплях воды на плитке. — Ты знаешь, что они сделали… — голос был внутри его головы, но казался настоящим, как будто кто-то склонился прямо к уху. Марат зажал ладонями уши, но голос не исчез. Напротив, стал громче. — Они следят за тобой. Даже сейчас. Парень начал тяжело дышать. В зеркале напротив мелькнуло чужое лицо — его, но с пустыми, бездонными глазами. Он моргнул, и отражение снова стало обычным. Сердце бешено колотилось. Марат вскочил, обливаясь ледяной водой. Больше всего на свете он хотел, чтобы это остановилось. Но голос продолжал шептать. Марат тяжело дышал, сжав края ванной так, что побелели костяшки пальцев. Голос не утихал. Он знал, что это не первый раз. Вспышка памяти — тёмная комната, громкий крик, Валера над ним с ремнём. Потом боль, жгучая, до костей. И снова шёпот: — Ты помнишь, Марат. Ты знаешь, почему это случается. Он зажмурился, пытаясь выдавить из головы чужие слова. Но они уже вползли в его разум, переплелись с воспоминаниями. Это всегда начиналось после боли. После того, как Валера отнимал у него кусочек реальности. Стены ванной сжались ещё сильнее. Плитка казалась зыбкой, как вода. В зеркале вновь мелькнуло его лицо, но теперь оно улыбалось. Дико, криво. — Ты знаешь, что делать, — прошипело отражение. Марат вскрикнул, отшатнулся, опрокинул бутылочку с шампунем. Она с глухим стуком упала в воду, но звук казался оглушающим. Марат бросился к двери, но руки дрожали так сильно, что он не сразу смог схватиться за ручку. Казалось, металл обжигал кожу. За спиной плескалась вода. Или это кто-то в воде? Он оглянулся. Ванна была пуста, но поверхность воды дрожала, как будто кто-то только что погрузился в неё. Или поднялся со дна. Марат судорожно сглотнул. — Ты знаешь, кто я… — шёпот больше не был в его голове. Теперь он раздавался прямо за спиной. Он не хотел оборачиваться. Не должен. Но что-то тянуло его взгляд в зеркало. Медленно, словно в кошмаре, он поднял глаза. Отражение улыбалось. Теперь оно выглядело совсем иначе — чужое, но с его лицом. Бледное, с глубокими тёмными кругами под глазами, как будто не спало веками. Зубы заострились. — Я всегда рядом, — прошипел его двойник и склонил голову набок. — Когда больно. Марат отшатнулся, налетел на стену. Голова закружилась. Бах! Грохот. Свет в ванной мигнул. — Хватит… — прошептал он, закрывая глаза. Тишина. Когда он снова открыл их, отражение было обычным. Ванна пуста. Марат медленно выдохнул, прижимаясь к холодной стене. Всё затихло. Только сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Он сделал шаг назад, не сводя глаз с зеркала. Всё было как раньше. Только вода в ванне слегка колыхалась, будто кто-то недавно вышел из неё. В голове гудело. Каждый раз одно и то же. После того, как Валера… После боли. Он знал, что должен делать — выходить отсюда, идти к Джастину. Только пёс мог его успокоить. Марат приоткрыл дверь, шагнул в тёмный коридор. Но едва он вышел, позади снова раздался звук. Тихий всплеск воды. — Нет… — прошептал он. Не оборачиваться. Но ноги будто вросли в пол. Сердце сжалось. Он слышал дыхание. Чьё-то чужое, неровное. Дверь в ванную скрипнула. Марат сжал кулаки и резко обернулся. Всё было как прежде. Но на запотевшем зеркале появилось что-то новое. Пальцы. Будто кто-то, кто только что стоял по ту сторону, медленно провёл по стеклу изнутри. Марат замер. А потом послышался тихий смешок. Не из зеркала. Позади. Марат застыл. Всё тело словно оцепенело, мышцы отказались слушаться. Он слышал этот звук — глухой, тягучий смешок, от которого холодок пробежал по спине. Он медленно повернул голову. Коридор был пуст. Тьма казалась густой, липкой, живая чернота заполняла пространство. Но он чувствовал это. Кто-то стоял за ним. Совсем близко. Шёпот скользнул вдоль уха: — Ты звал меня, Марат. Парень сдавленно вдохнул. Нет. Нет, он не звал. Он рванулся вперёд, выбежал в прихожую. Руки лихорадочно нащупали выключатель. Щелчок. Свет вспыхнул, но коридор остался тёмным. Тьма не ушла. Марат дышал быстро, тяжело, ловя воздух ртом. В висках стучало. Что, если он сходит с ума? Что, если это правда? Из темноты донеслись шаги. Медленные, размеренные. — Ты не спрячешься, — голос раздался повсюду сразу, заполнил стены, пол, даже воздух. Марат сжал кулаки, вцепился ногтями в ладони, пытаясь удержаться в реальности. Это не по-настоящему. Это всё… это просто он. Его голова. — Тебе не убежать, — голос стал мягче, почти заботливым. Марат прижался к стене. Дыши. Считай. Один, два, три… Тьма начала сдвигаться. Тьма сгущалась, и внутри неё что-то двигалось. Форма, неясный силуэт, но он уже знал, кто это. Он сам. Марат смотрел в лицо своему двойнику. Он был точь-в-точь как он, но с черными глазами. И улыбкой. — Я знал, что ты меня услышишь, — двойник склонил голову набок, разглядывая его, будто видит впервые. Марат вжался в стену, стараясь не дышать. — Кто ты? — голос прозвучал глухо, будто он говорил из-под воды. Двойник усмехнулся. — Разве не знаешь? — он сделал шаг вперёд. — Я это ты. Марат сжал ладони в кулаки. — Ложь. — Нет, правда. Я всегда был с тобой. Каждый раз, когда больно, когда страшно… Я рядом, — двойник наклонился ближе, его тень легла на лицо Марата. — Разве ты не чувствовал? Марат сглотнул. Он чувствовал. Каждый раз, когда Валера на него кричал, когда поднимал руку, когда он закрывал глаза и мечтал исчезнуть — что-то внутри него шевелилось. Но это был он сам, верно? Это просто… просто защита? — Я помогу тебе, — прошептал двойник. — Я сделаю то, чего ты боишься. Марат покачал головой. — Нет… Но двойник уже не слушал. — Ты не должен бояться, — его голос был мягким, тёплым, почти дружеским. — Я возьму всю боль. Я буду тем, кем ты не можешь быть. Другая часть его, тёмная, сильная, та, что не дрожала, не боялась, не страдала — теперь она тоже жила внутри него. — Ты ведь этого хочешь, — голос был мягким, почти ласковым. — Хочешь, чтобы боль ушла. Чтобы тебя больше никто не трогал. Марат не двигался. Всё внутри него кричало: не трогай его, не слушай, уходи. Но была и другая часть. Та, что устала. Та, что давно хотела исчезнуть или стать кем-то другим. — Что будет, если я соглашусь? — голос его предал, прозвучал хрипло, сломлено. Двойник улыбнулся шире. — Мы будем вместе. Всегда. Где-то в глубине дома послышался лай. Джастин. Он почувствовал что-то. Марат моргнул, и вдруг всё стало другим. Двойник исчез. Он снова стоял в коридоре. Свет горел. Пол скрипел под его ногами. Всё было нормально. Но внутри что-то изменилось. В голове кто-то шевельнулся. Голос не был чужим. Он был его собственным. Марат моргнул, огляделся. Всё было… нормально. Тёмный коридор, слабый свет лампы, приглушённый лай Джастина из другой комнаты. Он медленно выдохнул. — Чёрт… В голове было гулко, словно после громкой музыки. Или удара. Он пошевелил пальцами, провёл рукой по лицу. Всё как обычно. Раздражённо тряхнув головой, Марат пошёл в комнату. Джастин поднял голову с дивана, завилял хвостом. — Всё нормально, — пробормотал он, присаживаясь рядом и зарываясь пальцами в густую шерсть. Пёс доверчиво ткнулся носом в его ладонь. Тёплый, живой.      Прошло несколько дней. Всё шло своим чередом, как будто ничего не произошло. Марат старался не думать. О двойнике. О голосе в голове. О той ночи в ванной. Однажды вечером в квартиру позвонили. Марат открыл дверь и увидел соседку снизу, тётю Лену. — Ты один? — её лицо было странным — то ли обеспокоенным, то ли довольным. — Да, — он нахмурился. — Валеру посадили. — Сердце пропустило удар. — Что? — Подрался с кем-то на улице. Почти убил человека. Полиция забрала его прямо с места, а потом оказалось, что у него уже были проблемы с законом. Так что теперь он в тюрьме. Марат смотрел на неё, но не чувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Пустота. — Ну… — тётя Лена кашлянула. — Теперь то спать можно спокойно, без криков сверху. А где бабушка? — Не знаю, — Марат закрыл дверь. Тишина навалилась на него, холодная и липкая. Ночь была длинной. Марат сидел на кухне, не включая свет. Перед ним остывал чай, которого он даже не помнил, как налил. Он был один. Впервые за долгое время никто не ходил по коридору, не хлопал дверьми, не орал на него с другого конца квартиры. Валеры больше не было. Он должен был радоваться, верно? Должен был почувствовать облегчение. Но внутри — пустота. Марат закрыл глаза, обхватил голову руками. Что теперь? Он свободен. Никто его не тронет. Никто не ударит. Всю ночь он просидел в тишине, слушая собственное дыхание. Когда за окном посветлело, в дверь кто-то постучал. Марат вздрогнул, будто очнулся. — Открой, это бабушка, — раздался знакомый голос. Он медленно поднялся. Пальцы замерли на дверной ручке. Он резко выдохнул и открыл дверь. На пороге стояла бабушка — невысокая, с прямой осанкой, в тёплом пальто и платке, хотя на улице уже не было так холодно. В одной руке у неё был тяжёлый пакет, пахнущий чем-то домашним. — Господи, Марат, — она быстро оглядела его, нахмурилась. — Ты вообще спал? Марат не знал, что сказать. Он и сам не помнил, когда в последний раз нормально спал. — Всё нормально, — пробормотал он, отходя в сторону. Бабушка вошла в квартиру, сразу направилась на кухню. Он закрыл дверь и медленно пошёл за ней. — Вид у тебя… нехороший, — сказала она, ставя пакет на стол. — Ты позавиракал? — Да, — соврал он и сел на табурет, опустив взгляд. Бабушка внимательно посмотрела на него, потом вздохнула и начала выкладывать еду. — Я тебе пирожков купила с картошкой. Марат кивнул, хотя есть совсем не хотелось. — Как ты? — осторожно спросила она, садясь напротив. Он пожал плечами. — Хорошо. Она нахмурилась, но ничего не сказала. На кухне повисло молчание. Только часы на стене мерно тикали. — Если что… если трудно, ты говори, ладно? — наконец сказала бабушка, сжимая руки в замок. — Я ведь рядом. Марат кивнул. Он не был уверен, что сможет сказать ей хоть что-то. Но бабушка все равно поняла, не сказала прямо, просто начала убирать в квартире, ставить на плиту суп, спрашивать, какие у него планы. Как будто так и должно быть. Марат не возражал. Первые дни казались странными. В квартире стало тише, но и… теплее. Не было вечного напряжения, когда приходилось ждать, когда Валера вернётся злой. Теперь он просто мог существовать, без страха. Бабушка вставала рано, готовила завтрак, оставляла еду, если уходила в магазин. Иногда смотрела на него слишком внимательно, будто что-то понимала, но не спрашивала. Он ценил это. Но ночами тишина всё равно была слишком громкой. Марат лежал в темноте, уставившись в потолок. Где-то в соседней комнате бабушка дышала ровно, спокойно. Однажды утром Марат проснулся от запаха блинов. Тёплый, сладковатый, с нотками ванили — запах, который раньше ассоциировался у него с детством. Он потянулся, прислушался. На кухне звякали тарелки, тихо шипело масло на сковороде. Медленно поднявшись, он вышел в коридор. Бабушка стояла у плиты, ловко переворачивая блин лопаточкой. — Ты уже встал? — она обернулась, улыбнулась ему. — Садись, сейчас всё будет готово. Марат молча сел за стол, наблюдая, как она ловко снимает горячий блин и кладёт его на тарелку. Поверх уже лежало несколько — стопка росла. — Раньше ты их любил, — сказала бабушка, заметив его взгляд. Марат кивнул. Она достала банку с вареньем, поставила перед ним. — Клубничное. Моё. Попробуй. Он осторожно намазал варенье на блин, свернул его и откусил. Вкус был… настоящий. Тёплый, домашний. — Ну как? — спросила бабушка. Он кивнул, прожевал. — Вкусно. Бабушка улыбнулась, наливая ему горячего чая. — Вот и хорошо. Ты, главное, ешь. Больше ни о чем не беспокойся. Жизнь постепенно вошла в ритм. Бабушка любила гулять по городу, особенно по музеям. Она могла часами бродить по залам, рассматривать картины, читать таблички, иногда рассказывая что-то вслух, даже если рядом не было никого, кроме неё. — Ты бы сходил со мной, — однажды сказала она, возвращаясь домой с новыми билетами. — Вон, в историческом музее выставка интересная. Марат только покачал головой. — Не люблю музеи. Бабушка вздохнула, но не настаивала. Зато он любил книги. Читал много, запойно, особенно на немецком. Ему нравилось, как звучали слова, как они ложились на язык. Иногда он ловил себя на том, что думает по-немецки, строит фразы в голове. — Лучше книги, чем всякую ерунду в телефоне читать, — говорила она, поправляя очки. Иногда она приносила ему книги с блошиных рынков, старые, с пожелтевшими страницами. — Нашла вот, вдруг интересно, — бросала она небрежно, но в глазах было что-то тёплое. Марат просто брал книгу и читал. Иногда благодарил. Они не говорили о прошлом. Просто жили. Это было странно, но приятно. Бабушка привыкла уходить по утрам — сначала в магазин, потом, если не было дел, в музей. Она говорила, что дома долго сидеть вредно, да и смотреть на красоту всегда полезно. Марат оставался один. Его это устраивало. Он пил чай, садился у окна с книгой. Немецкие слова легко ложились в сознание, отвлекали. Иногда он зачитывался так, что забывал про время. Бабушка возвращалась под вечер, приносила что-то вкусное, садилась на кухне и рассказывала о том, что видела. — Сегодня была в музее современного искусства, — говорила она, ставя на стол коробку с пирожным. — Знаешь, раньше я такое не понимала, но сегодня что-то зацепило. Там картина — просто белое полотно, а в углу маленькое красное пятнышко. Как будто капля крови. Название — «Тишина перед бурей». Марат оторвался от книги, задумался. — Интересно… — Я тоже так подумала, — бабушка улыбнулась. — Всё-таки надо смотреть с правильным настроем. Она достала два блюдца, налила чаю. — А ты что сегодня читал? — Гессе, — ответил он. — О чём? Марат пожал плечами. — О поиске себя. Бабушка хмыкнула. — Ну, это мы все делаем. Так проходили дни. Спокойно. Без страха. Жизнь с бабушкой была тёплой и заботливой. Марат любил её привычки, к неспешным разговорам, к тому, что на кухне всегда пахло чем-то вкусным. Бабушка любила устраивать маленькие радости. Однажды она принесла с рынка шарф — тёплый, шерстяной, с узорами. — Твой старый совсем никуда не годится, — сказала она, разворачивая покупку. — Этот лучше. Марат взял его, провёл пальцами по мягкой ткани. — Спасибо, — сказал он просто. Бабушка кивнула, удовлетворённо наблюдая, как он наматывает шарф на шею. — Вот так. Теперь не замёрзнешь. В другой раз, когда за окном моросил дождь, а за окном гулял осенний ветер, она вдруг достала из шкафа старый альбом. — Хочешь посмотреть? — спросила она, устраиваясь в кресле. Марат не знал, хочет ли, но сел рядом. Фотографии были чёрно-белыми, с неровными краями. На одной — бабушка в молодости, с серьёзным лицом, но искрящимися глазами. — Я тогда только в институт поступила, — пояснила она. На другой — маленький мальчик с лохматыми волосами. — Это ты? — спросил он. Бабушка усмехнулась. — Нет, это твой отец в детстве. Ты похож на него. Марат ничего не ответил. Он не знал, как относиться к этим воспоминаниям. Но бабушка не заставляла говорить. Она просто листала альбом, изредка что-то рассказывая. И от этого на душе становилось чуть теплее. Бабушка всегда давала ему ощущение, что он не один. И это было самым важным. Марат вспомнил про дневник, который когда-то давно подарила ему бабушка. Иногда он перечитывал старые записи. И замечал, как меняется. Было странно видеть, каким он был несколько недель назад — зажатым, напряжённым, всё ещё ждущим, что вот-вот случится что-то плохое. А теперь… Теперь он писал не только о страхах. "Сегодня гуляли с бабушкой. Она рассказывала про молодость, как в первый раз поехала в Берлин. Говорила с таким огнём в голосе, что даже я захотел там побывать." "Поймал себя на мысли, что мне нравится эта тишина в доме. Она теперь другая. Не гнетущая, а спокойная." "Джастин храпит по ночам." Некоторые страницы он выдирал, потому что ему не нравился почерк. Однажды, перечитывая дневник, Марат задумался: а что, если когда-нибудь, когда бабушка умрёт, я забуду её голос? Мысли об этом были тяжёлыми, но он не мог их прогнать. И тогда он придумал. — Бабушка, напиши мне что-нибудь, — сказал он за ужином. Она удивлённо подняла брови. — Что написать? — Что угодно. Просто пару слов. Бабушка пожала плечами, взяла ручку и на ближайшем листке написала: "Марату. Я тебя люблю." Он забрал записку и аккуратно вклеил её в дневник. Так появилась новая традиция. Иногда он просил её написать что-то специально. Иногда она сама оставляла ему записки. "Я в музее. Если будешь голодный — в кастрюле борщ. Целую!" Со временем страницы дневника заполнились её словами. Жизнь вдвоём текла размеренно, почти по расписанию. Бабушка вставала рано, готовила завтрак, иногда напевала что-то под нос. Она всегда оставляла ему что-нибудь тёплое на кухне, если уходила по делам. Марат же долго сидел за книгами, записывал что-то в дневник. Ему нравилось, что теперь дни не сливаются в один серый поток. В каждом находилось что-то особенное. Иногда бабушка приносила с рынка что-то неожиданное. Однажды это был шерстяной свитер: — Зима будет холодной, будешь носить. В другой раз — маленькая керамическая фигурка собаки: — Похожа на Джастина. Пусть стоит на полке. Марат не возражал. Иногда они вместе ходили в магазин. Бабушка любила выбирать овощи и спорить с продавцами о свежести яблок. — Молодой человек, а что за картошку вы мне тут даёте? — качала она головой. — Нам не пойдёт, давайте получше! Продавцы её уже знали, улыбались, уступали. По вечерам бабушка любила читать. Она садилась в кресло, надевала очки и раскрывала книгу. — Ты опять со своими немцами? — спрашивала она, когда видела, что он читает по-немецки. — Да, — кивал он. — Ну, читай, читай. Главное — понимай. Иногда она рассказывала что-то из своей молодости. Как они с подругой тайком пробирались в кино, как в юности она мечтала поехать в Париж, но так и не поехала. — Может, ещё поедешь? — спросил он однажды. Бабушка усмехнулась. — Может быть. Если ты меня проводишь. Они улыбнулись друг другу. Жизнь продолжала идти вперёд. Марат снова начал ходить в школу. Сначала это было странно — после всего, что произошло, сидеть за партой и слушать учителей казалось чем-то далеким от реальности. Но постепенно он втянулся. Некоторые одноклассники спрашивали, куда он пропадал. — Дома был, — коротко отвечал он. Этого хватало. Бабушка радовалась. — Учёба — это хорошо, — говорила она. — Главное, не запускай. Помимо школы, Марат начал учиться ещё кое-чему — готовить. Бабушка, конечно, не позволяла ему подходить к плите без присмотра, но со временем стала привлекать к процессу. — Нарежь лук, — говорила она, передавая ему нож. — Проследи за супом, чтобы не убежал. — Попробуй, как тебе? Достаточно соли? Сначала он делал всё машинально, но потом начал втягиваться. Ему нравилось наблюдать, как обычные продукты превращаются в что-то вкусное. — Завтра сам пожаришь себе яичницу, — сказала бабушка однажды. — Мужчина должен уметь готовить. И он действительно пожарил. Пусть немного подгорело, но сам факт был важен. Бабушка похвалила. — Будет из тебя толк. Но что-то изменилось. В какой-то момент он начал замечать: бабушка стала чаще уставать. Она больше сидела, иногда задерживала дыхание, будто скрывая боль. — Всё в порядке, — отмахивалась она, если он спрашивал. Но он видел. Как пальцы у неё дрожали, когда она брала чашку. Как иногда ей приходилось прислоняться к стене, когда она вставала слишком резко. Как после обычной прогулки по музею она молча садилась в кресло, закрывала глаза и не двигалась. И у него внутри начало расти беспокойство. Марат всё чаще замечал, что бабушка стала другой. Она больше не ходила по музеям так часто, как раньше. Теперь, даже если выходила, то ненадолго и всегда возвращалась усталой. Иногда он слышал, как она тяжело дышит ночью, даже во сне. Иногда замечал, что она дольше сидит за столом, будто собираясь с силами, прежде чем встать. Но она продолжала улыбаться. — Ну что ты на меня так смотришь? — говорила она, когда ловила его внимательный взгляд. — Всё нормально. Но это было не нормально. Однажды ночью Марат проснулся от звука в кухне. Он вышел из комнаты и увидел, что бабушка сидит за столом, держась за грудь. Лицо у неё было бледным, губы плотно сжаты. — Бабушка? — тихо позвал он. Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на страх. — Всё хорошо, — сказала она, но голос был слабым. Марат не поверил. Он налил ей воды, помог добраться до кровати. Она легла, но долго не засыпала, просто смотрела в потолок. Он тоже не мог уснуть. Ему было страшно. Теперь он замечал всё С этого момента он стал следить за ней внимательнее. Он спрашивал, ела ли она. Смотрел, сколько она пьёт воды. Запоминал, когда ей становилось хуже. Бабушка ворчала, что он обращается с ней как с ребёнком, но он не останавливался. А потом, через несколько дней, он впервые увидел, как у неё задрожали руки так сильно, что она не смогла удержать ложку. Она посмотрела на него — и вдруг в её глазах появилось понимание. Она тоже больше не могла это игнорировать. С того дня всё изменилось. Марат больше не мог делать вид, что ничего не происходит. Он начал вставать раньше, чтобы приготовить завтрак. Сначала это было трудно — каша подгорала, чай оказывался слишком крепким, а яичница распадалась. Но он учился. Каждое утро он ставил перед бабушкой тарелку и ждал, пока она попробует. Она улыбалась. — Молодец, — говорила она. Но даже сквозь улыбку он видел усталость в её глазах. Уговорить бабушку пойти к врачу было непросто. — Да что они мне скажут? Старость не лечится, — вздыхала она. Но Марат настоял. Они сходили в поликлинику, она сдала анализы. Врач долго смотрел на результаты, что-то записывал. Потом сказал тихо: — Нужны лекарства. Постоянно. Без них состояние будет только ухудшаться. Марат сжал кулаки. Он не мог этого допустить. На следующий день он пошёл искать работу. Ему было двенадцать, и вакансий для него было мало. Но он нашёл. Небольшой продуктовый магазин, где платили немного, но всё же хватало на самое нужное. Он работал после школы, а по вечерам приходил домой, уставший, но довольный — в кармане лежали деньги, которых хватало на лекарства. Он положил их на стол перед бабушкой. — Это что? — спросила она. — Лекарства купим, — ответил он просто. Она долго смотрела на него. Потом тихо сказала: — Спасибо, Марат. И в её голосе было что-то такое, что у него вдруг защипало в глазах. Марат быстро понял, что одной работы мало. Лекарства, еда, коммунальные счета — всё это требовало денег. Поэтому он начал искать ещё что-то. Ему повезло: в соседнем кафе нужен был помощник на вечерние смены. Мыть посуду, подметать, разносить коробки — работа несложная, но тяжёлая. Он уставал. Иногда руки дрожали от напряжения. Но когда он вечером приходил домой, а бабушка встречала его с тёплым ужином и говорила: — Я горжусь тобой, Марат, Он понимал, что всё не зря. Теперь дни Марата были расписаны почти по минутам. Утром — завтрак для бабушки, школа. После уроков — первая работа в магазине. Вечером — вторая работа в кафе. Ночью — усталое возвращение домой, чашка горячего чая, тихий разговор с бабушкой. Он всё ещё вёл дневник, но теперь записи становились всё короче. "Сегодня купил лекарства. Бабушке стало легче." "На работе сломался кран. Опять всё залило водой." "Джастин нашёл во дворе мяч. Бегал с ним как сумасшедший." Усталость была постоянной. Поздним вечером, когда бабушка уже спала, Марат сидел на старом диване и считал оставшиеся деньги. Мелочь, пара сотен — всего едва хватало на еду. А лекарства? А счёты за свет и воду? Он тяжело вздохнул и сжал кулаки. К кому обратиться? Ни мамы, ни папы. Бабушке говорить нельзя — она и так переживает. Просить у друзей? Глупо. У них была другая жизнь, в которой деньги не значили столько, сколько значили для Марата. Ему приходилось рассчитывать только на себя. Было страшно. Не за себя — за бабушку. Что если вдруг не хватит? Что если завтра она почувствует себя хуже, а он не сможет купить лекарства? Где взять деньги? Работать больше? Но он уже не отдыхал, не ел нормально. Если заболеет сам — кто тогда позаботится о бабушке? Марат уткнулся лбом в колени. Так хотелось, чтобы кто-то просто сказал: "Я помогу". Но рядом никого не было. Когда бабушке стало ещё хуже, Марат понял: двух работ уже не хватает. Лекарства становились дороже. Врач назначил новый курс, и деньги уходили слишком быстро. Он нашёл ещё одну подработку — на автомойке. Там платили сдельно. Чем больше машин он успевал вымыть, тем больше получал. Вода, мыльная пена, ледяной ветер, который продувал до костей — всё это теперь стало частью его жизни. Но он держался. Каждый вечер, возвращаясь домой с последних сил, он повторял себе одно: Бабушка должна жить. Теперь Марат почти не отдыхал. Школа. Магазин. Кафе. Автомойка. Дни сливались в одно. Иногда он засыпал в автобусе, а на работе мыл машины на автомате, не замечая, как проходят часы. Но дома всегда ждала бабушка. Иногда она не спала, когда он приходил. — Ты себя совсем не жалеешь, — говорила она, глядя на него усталыми глазами. — Всё нормально, бабушка, — отвечал он, скрывая зевоту. Он видел, как она переживает. Она пыталась делать вид, что ей лучше, но он знал правду. Новый курс лекарств помогал, но ненадолго. И он боялся представить, что будет дальше. Когда денег снова стало не хватать, Марат перестал выбирать. Он устроился уборщиком. Мыл полы в торговом центре. Чистил туалеты в метро. Работа была тяжёлая, грязная. Люди редко замечали его, а если и замечали, то не всегда с добротой. Но ему было всё равно. Каждый заработанный цент — это ещё одна упаковка таблеток. Ещё один день, когда бабушке легче.Ещё одна ночь, когда он может лечь спать, зная, что не бесполезен. В тот день Марат шёл домой поздно, как всегда. Он думал, что успеет зайти в аптеку утром. Но утром он туда не пошёл. В переулке его окликнули. — Эй, парень! Трое. Он не видел их лиц, но знал, что всё плохо. — Чё встал? Давай бабки. Он попытался уйти, но его схватили. Первый удар. Воздух вылетел из лёгких. Второй. Он зашатался, но не упал. Третий — сильный, тяжёлый, в висок. Мир потемнел. Он очнулся позже. Холод. Тишина. Пустые карманы. Он не помнил, как поднялся. Как вышел на дорогу. Как просто пошёл вперёд. Домой он не вернулся. Он не знал, сколько прошло времени. Шаг за шагом он брёл по ночным улицам. Ветер бил в лицо, ботинки скользили по тонкому льду. Голова гудела, тело болело, но он продолжал идти — без цели, без мыслей. Домой возвращаться он не мог. Как он мог прийти с пустыми руками? Как мог смотреть в глаза бабушке и сказать, что всё потерял? Она ведь верила в него. А он снова подвел. На улице почти не было людей. Редкие прохожие, запах дешёвой шавермы, свет фар, который слепил глаза. Джастин, наверное, ждал его у двери. А бабушка? Она уже заметила, что его нет. Она, наверное, переживает. Но он не мог вернуться. Не сейчас. Марат не знал, сколько прошло времени. Он просто шел, пока тело не начало дрожать от холода. Голова болела, мысли путались, но среди них была одна, самая страшная: "Бабушка без лекарств не продержится." Деньги пропали. А домой он не мог вернуться с пустыми руками. Значит, оставался единственный вариант. Аптека. В небольшом магазине дежурила пожилая фармацевт. Она смотрела на него подозрительно — может, из-за синяка под глазом, может, из-за рваной куртки. Он сделал вид, что просто смотрит на витрины. Но когда она отвернулась, он быстрым движением сунул нужную упаковку в карман и направился к выходу. — Эй! — услышал он за спиной. Он рванул к двери. Крик. Шум. Но он уже был на улице. Бежал, пока лёгкие не начали гореть. Пока позади не остались аптека, улицы, свет фонарей. В кармане — украденные лекарства. Он не гордился этим. Но выбора не было. Марат поднялся по лестнице, тяжело дыша. Ключи дрожали в пальцах. Он открыл дверь своей квартиры и замер. В воздухе стоял странный запах – что-то между лекарствами и несвежим бельем. Он сделал шаг вперед и вдруг увидел её. Бабушка лежала на полу в узком коридоре, неподвижная, будто сломанная кукла. Ее седые волосы растрепались, а лицо было неестественно бледным. Глаза полуприкрыты, губы чуть шевелятся, но слов не разобрать. — Ба… бабушка?! — голос Марата дрожал, грудь сдавило. Он бросился к ней на колени, схватил холодную руку, пытаясь нащупать пульс. Его пальцы дрожали, мысли путались. — Бабушка, ты слышишь меня? — в панике он тряс её за плечо, но она не реагировала. Голова кружилась, сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Телефон! Где телефон?! Руки не слушались, он судорожно шарил по карманам, но пальцы цеплялись за ткань, всё падало, всё было не так! Экран дрожал в его руках, пока он набирал «03». Гудки тянулись бесконечно. — Пожалуйста… пожалуйста… быстрее… — шептал он, глядя на бабушку, которая еле заметно дышала. — «Скорая, слушаем», — раздался голос оператора. — Пожалуйста! Моя бабушка… Она лежит на полу… Она не двигается! — голос Марата срывался, он почти кричал. — Сколько ей лет? Дышит ли она? — голос на том конце оставался спокойным, но Марат чувствовал, что у него нет времени отвечать на вопросы. — Я не знаю! Дышит, но еле-еле! — он сжал бабушкину руку. Она была холодной, и это пугало его больше всего. — Адрес? Марат назвал его, торопливо, сбиваясь. — Хорошо, бригада уже выехала. Оставайтесь с ней, говорите с ней, но не трясите её. Попробуйте проверить, в сознании ли она. Он бросил телефон рядом и снова наклонился к бабушке. — Аделина… пожалуйста… скажи хоть что-нибудь… — слёзы жгли глаза, но он не мог позволить себе разреветься. Где-то в глубине её мутных глаз мелькнул слабый проблеск осознания. Губы едва заметно шевельнулись. — Ма… рат… — Да! Да, я здесь! — он почти закричал, склонившись ближе. — Холодно… — прошептала она. Её голос был таким слабым, что сердце Марата сжалось от ужаса. Он вскочил, схватил одеяло с дивана и аккуратно накрыл её. — Всё будет хорошо, бабушка, скоро приедут врачи, — он пытался говорить уверенно, но голос дрожал. Каждая секунда казалась вечностью. Почему они так долго?! И тут, наконец, за дверью раздались быстрые шаги. Громкий звонок. — Скорее! Она здесь! — выкрикнул Марат, распахивая дверь. Медики вбежали внутрь, с чемоданами, в красных куртках. Один сразу опустился рядом с бабушкой, проверяя пульс. — Слабый. Давление критическое. Нужно срочно в больницу, — сказал он коллеге. Марат смотрел, как они бережно поднимают бабушку на носилки, подключают капельницу. Он вышел с ними на лестничную площадку, а внутри всё будто сжалось в тугой узел страха. Лишь когда машина скорой помощи тронулась с места, он понял: всё, что ему остаётся — ждать. И молиться. Марат сидел на жёстком пластиковом стуле в приёмном покое больницы, сжав руки в замок. Он не помнил, как сюда добрался. Всё было в тумане — сирены, бегущие по коридору врачи, бабушка, исчезающая за дверями реанимации. «Состояние критическое», — бросил врач, прежде чем скрыться за ними. И теперь он сидел здесь, один. Марат никогда не верил в Бога. Когда-то, ещё в школе, он смеялся над теми, кто молился перед контрольными. Он считал, что всё в жизни зависит только от человека, от его действий. Но сейчас… Сейчас он вспомнил все молитвы, которые когда-то слышал от бабушки. — Господи… — шёпот сорвался с губ, и он вздрогнул. Казалось, не он сказал это, а кто-то внутри. Молитвы всплывали в голове, будто сами по себе. Он повторял их шёпотом, дрожащими губами, не думая, правильно ли говорит. — Господи, помоги… пожалуйста… пусть она выживет… я сделаю что угодно… только спаси её… В глазах стояли слёзы. Он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу. — Я буду хорошим, честно… Я больше не буду воровать, не буду грубить, буду больше учиться… Только пусть она откроет глаза… Он зажмурился, пытаясь не разреветься. Время тянулось, как густой, липкий туман. Марат не мог думать ни о чём, кроме бабушки, лежащей за холодными дверями реанимации. Он вспоминал, как она гладила его по голове, когда он был маленьким. Как готовила ему его любимые блинчики. Как ругала за несделанные уроки, но всё равно смотрела с любовью. И вдруг ужасная мысль пронзила его, как раскалённая игла. А что, если он видел её в последний раз? Нет… Нет… Он вскочил, почти потеряв равновесие, и зашагал взад-вперёд. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. «Почему никто ничего не говорит?!» Где врачи? Почему их нет уже столько времени?! Он подошёл к стойке регистрации, почти не соображая, что делает. — Простите… бабушка… её… — голос его сорвался. Медсестра подняла глаза, усталая, равнодушная. — Фамилия? — Вольтер… Аделина Вольтер — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Женщина мельком глянула на экран, потом снова на него. — Врачи занимаются ей. Подождите. Подождите. Он зажмурился. Сколько ещё ждать?! Марат отошёл, снова опустился на стул. Пальцы дрожали. Внутри поднималась паника. «Нет, бабушка не может умереть. Она сильная. Она всегда была сильной. Она выкарабкается. Правда же?» Но тревога грызла его изнутри. А если нет? А если он не успел? А если всё, что ему осталось — это пустая квартира и запах её духов, который исчезнет через несколько дней? И тут его накрыло. Он прижался ладонями к лицу и зашёлся в беззвучном рыдании. Грудь сдавило так, что невозможно было дышать. Впервые в жизни он почувствовал, что полностью бессилен. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Голоса, шаги… Марат поднял голову. — Леман? — к нему подошёл врач в белом халате, с уставшим лицом. Марат вскочил, сердце ухнуло вниз. — Да! Как она?! Врач устало потер переносицу. — Состояние тяжёлое, но мы стабилизировали её. Давление было критическое, обезвоживание, осложнения… Но главное — она жива. Марат закрыл глаза, глухо выдохнул. — Но ей нужно остаться в больнице. Лечение долгое, сложное. Требуется поддерживающая терапия, наблюдение… и лекарства. — Какие лекарства? — спросил Марат, голос его всё ещё дрожал. Врач достал список, протянул ему. — Вот. Большую часть можно взять у нас, но вот эти… — он обвёл несколько названий ручкой, — придётся купить. Они дорогие, но без них никак. Марат сжал бумагу так, что она чуть не порвалась. — Я всё куплю. Где их взять? — В дежурных аптеках, но не факт, что все найдёте в одном месте. Придётся искать. Марат кивнул, даже не осознавая, что делает. Он не мог сидеть и просто ждать. Он выбежал из больницы, холодный воздух обжёг лёгкие. Лекарства. Любой ценой. Марат не знал, сколько стоят лекарства, но понимал одно: денег у него нет. Он бегал по ночным аптекам, но везде отвечали одно и то же — дорого. У него не было другого выбора. Утром, не сказав никому ни слова, он отправился на окраину города, к автомойке. — Эй, пацан, ты чего тут? — хмурый мужчина в спецовке вытер мокрые руки о тряпку. — Мне нужна работа. Я всё сделаю, — голос Марата звучал твёрдо. Мужчина смерил его взглядом, вздохнул. — Тебе ж двенадцать от силы. Тут не детский сад. — Мне очень надо, пожалуйста! Мужик помолчал, затем махнул рукой. — Ладно, если не боишься грязи, иди за мной. И Марат пошёл. Он драил машины до онемения в руках. Грязная вода стекала по его рукам, ноги промокли насквозь. Мыло жгло пальцы, но он сжимал губы, не жалуясь. Он работал быстрее, чем взрослые, не останавливаясь даже на перекур. К вечеру он едва держался на ногах. Руки дрожали, одежда была мокрой и грязной. — Молодец, пацан, не ожидал, — сказал тот же мужик, протягивая деньги. — Только не говори никому, что мы тебя взяли. Марат сжал в руках смятые купюры. Этого было мало. Но он не собирался останавливаться. Каждое утро начиналось одинаково. Марат просыпался рано, раньше, чем солнце, и первым делом бежал на кухню. Он помнил, как бабушка учила его готовить супы: "Ничего сложного, главное — душу вложить". Теперь он варил их сам. Пока вода закипала, он резал картошку, морковь, клал немного мяса — столько, сколько мог позволить. Иногда удавалось купить курицу, но чаще он просто варил овощной бульон. Главное, чтобы бабушка ела. Он наливал горячий суп в контейнер, заворачивал его в полотенце и бежал в больницу. — Ты опять? — устало улыбалась медсестра на посту. — Я ненадолго, — шептал он и пробирался в палату. Бабушка была бледной, слабой, но каждый раз, когда видела его, улыбалась. — Супчик? — её голос звучал тихо. — Как всегда, твой любимый, — он осторожно помогал ей сесть, держал ложку, если руки у неё дрожали. После этого он убегал — к работе. Он больше не только мыл машины. Теперь его отправляли чистить туалеты, драить полы, таскать тяжёлые ведра с водой. Деньги он тратил только на бабушку: лекарства, яблоки, мандарины, иногда йогурты. Себе оставлял копейки — на проезд и кусок хлеба. К вечеру, когда силы уже заканчивались, он снова шёл в больницу. — Как ты? — Лучше, — отвечала бабушка, но он видел, как ей трудно даже улыбнуться. Марат молча доставал фрукты, чистил яблоко ножом, который тайком приносил с собой. Кормил её, рассказывал, как прошёл день. А потом возвращался домой. Стирал вещи, убирался, мыл посуду и гладил. Когда бабушку наконец выписали, Марат почувствовал одновременно радость и страх. Радость — потому что теперь она рядом. Страх — потому что теперь всё зависело только от него. Она была слабой, ходила с трудом, её трясло от малейшего сквозняка. — Ну вот, снова дома, — слабо улыбнулась она, когда он помог ей лечь в постель. — Дома тебе будет лучше, — ответил он, натягивая на неё тёплое одеяло. С тех пор его жизнь изменилась ещё сильнее. Каждое утро он помогал ей подняться, держал за руку, когда она шла в туалет. Иногда она не успевала, и тогда он молча мыл пол, стирал одежду, никогда не показывая, как тяжело. Потом он осторожно усаживал её в ванной, грел воду, мыл её худые плечи, расчёсывал седые волосы. — Прости, внучек, что я такая обуза, — тихо говорила она. — Не говори так — твёрдо отвечал он, пряча слёзы. Каждый день он стирал её постельное бельё, гладил его, чтобы ей было мягко и приятно. Ночи были самыми страшными. Марат почти не спал. Он лежал рядом на старом матрасе, прислушиваясь к бабушкиному дыханию. Оно было слабым, неровным. Иногда она закашливалась, и он тут же вскакивал, поднимал её, давал воды, гладил по спине. — Спи, внучек, ты же устал… — шептала она. — Я потом посплю, ты сначала отдохни, — отвечал он, а сам лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в темноту. Днём было легче — дела не давали времени на страх. Он продолжал работать. Автомойка, туалеты, полы. Денег всё равно не хватало. Однажды он вернулся домой поздно, усталый, голодный, но, как только вошёл, увидел: бабушка пыталась сама встать с кровати. Марат бросился к ней. — Ты зачем? Зови меня, если что нужно! — Марат… — бабушка посмотрела на него с таким грустным выражением, что у него сжалось сердце. — Я не хочу быть тебе в тягость… — Ты не в тягость, — твёрдо сказал он, обнимая её. Она молчала, но в её глазах стояли слёзы. С того дня он стал ещё внимательнее. Каждый раз, когда бабушка хотела встать, он тут же поднимал её, поддерживал. Он кормил её с ложечки, как когда-то она его. Он рассказывал ей истории, смешил, даже если самому было не до смеха. А когда оставался один, когда стирал и гладил бесконечные простыни, он глотал слёзы и думал только об одном: Только бы она жила. Дни сливались в один бесконечный круг забот. Марат вставал ещё до рассвета, готовил бабушке тёплую кашу, помогал ей садиться, подносил ложку к губам. Иногда она ела, иногда качала головой: — Не хочу, внучек… Не лезет. — Надо. Ты же мне обещала поправиться, — уговаривал он, стараясь говорить весело. После завтрака он помогал ей умыться, менял постельное бельё, стирал её одежду. Всё делал быстро, ловко, как будто был взрослым. А потом убегал на работу. На автомойке его уже знали. — Малой, ты как вообще держишься? — спрашивали мужчины, глядя, как он трет грязный капот до блеска. Он молчал. Кто-то подкидывал ему лишние сто рублей, кто-то приносил чай. Но он не отвлекался. Работал до изнеможения, считал деньги дрожащими пальцами, а потом мчался в аптеку или на рынок за фруктами. Возвращаясь домой, он чувствовал, что едва стоит на ногах, но, увидев бабушку, сразу забывал о своей усталости. — Аделина, смотри, яблоки наши любимые купил. — Ты такой заботливый… — она гладила его по руке, но в глазах у неё читалась тревога. Она видела, как он худеет, как под глазами у него залегают тени. — Тебе нельзя так… ты же ребёнок… — Я сильный, — улыбался он, хотя внутри было страшно. А ночью он снова лежал рядом и слушал её дыхание. Со временем бабушка начала крепнуть. Сначала она просто стала бодрее, дольше сидела, меньше кашляла. Потом начала понемногу есть без уговоров. — Внучек, давай сама попробую, — однажды сказала она, когда он в очередной раз поднёс ей ложку. Марат замер. — Точно? Она кивнула, взяла ложку своими худыми, но уже не такими дрожащими руками. Медленно, осторожно, зачерпнула суп. Марат смотрел, боясь дышать. Бабушка довела ложку до губ и съела. — Ну вот, — устало, но довольна улыбнулась. У него защипало в глазах. — Ты молодец… Он хотел сказать больше, но ком застрял в горле. С каждым днём она всё больше брала инициативу в свои руки. Сначала сидела дольше. Потом осторожно вставала, держась за его плечо. Потом сделала первый шаг. — Ты идёшь! — Марат чуть не подпрыгнул. — Да куда я денусь, — улыбнулась она. Впервые за долгие месяцы он почувствовал настоящее облегчение. Она жила. Она поправлялась. Значит, всё было не зря. В один из дней к ним в гости приехала мамина давняя подруга — вместе с сыном Никитой. Марат открыл дверь и увидел Никиту — подтянутого, аккуратно одетого, с новым телефоном в руках. — О, Привет! — Никита широко улыбнулся. — Мы к вам в гости! — Проходите, — Марат кивнул, пропуская их внутрь. Бабушка обрадовалась гостье, а Марат повёл Никиту к себе в комнату. Как только Никита зашёл, он сразу заметил пса, который поднял голову с коврика и лениво завилял хвостом. — У тебя собака?! — воскликнул он, присаживаясь на корточки. — Круто! А мне родители не разрешают… — Это Джастин, — спокойно ответил Марат, садясь рядом. Никита погладил собаку, но в его глазах мелькнула зависть. Потом он заметил статуэтку — маленького льва с гордо поднятой головой, который стоял на полке. — А это что? — Подарок, — коротко сказал Марат. — Классная… — Никита взял её в руки, внимательно осмотрел. — Я бы такую тоже хотел. — Бери, — тихо сказал Марат. Он знал, что у Никиты было много игрушек, гаджетов, но всё равно ему всегда хотелось чего-то ещё. Они дружили, но Никита часто завидовал тому, что было у Марата. — У тебя хоть и не так богато, но всё такое… настоящее, что ли, — неожиданно сказал Никита, забирая статуэтку себе. — Главное — не вещи, а то, что они значат, — пожал плечами Марат. Никита задумался. Ему было сложно понять, но он уважал Марата. И, несмотря на зависть, они всё равно оставались друзьями. Гости сидели за столом, бабушка улыбалась, угощая Катю чаем, а Никита всё ещё вертел в руках статуэтку льва. — Он крутой, — снова сказал он. — Лев? — Марат бросил взгляд на фигурку. — Ага. Такой… сильный, гордый. Марат чуть улыбнулся. Он понимал, почему Никита так реагирует. У Никиты было всё — дорогая одежда, гаджеты, карманные деньги. Но у него не было этого — собаки, статуэтки, вещей с историей. Никита всегда завидовал чему-то настоящему. — Я… просто иногда думаю, что у тебя жизнь сложная, но в ней есть что-то такое, чего нет у меня. Марат не знал, что сказать. — У тебя бабушка, которая тебя любит, собака, которая тебе верна… Ты сильный, сам зарабатываешь. А у меня… — Никита замолчал. — У тебя тоже есть и мама и папа, которые тебя любят. — сказал Марат. Никита усмехнулся. — Да, но они всё время заняты. А ты даже несмотря ни на что… не один. Никита нашел в шкафу у Марата шахматную доску и предложил поиграть. Партия подходила к концу. Никита напряжённо думал, кусая губу, но в итоге Марат всё равно поставил ему мат. — Да как так-то?! — Никита раздражённо взъерошил волосы. — Тренироваться надо, — усмехнулся Марат, складывая фигуры обратно в коробку. Никита вздохнул, но не обиделся. Он знал, что у Марата мышление другое — более расчётливое, собранное. — Ладно, ещё сыграем, — буркнул он, но тут из кухни позвала его мама: — Никит, нам пора! — Я ещё приеду. — Приезжай, — кивнул Марат. — И в следующий раз я тебя обыграю, — Никита попытался выглядеть уверенно. Марат только усмехнулся. На прощание женщина ещё раз обняла бабушку, пообещала заезжать чаще, и они ушли. Марат проводил их взглядом, а затем вернулся к бабушке.