Mon Cher

      Влажный сладкий сон, очередной на памяти Тсукасы. В нём уже не было непонятных иллюзий, линий, а лишь один силуэт - человек. Эта загадочная личность кружила голову, не давала выйти из его объятий, прижавшись в плотную со спины и сцепив руки на его груди. Частые поцелуи, прикосновения к волосам и, о боже, жар во всём теле. Он не отпускал, лишь нарастал, охватывал тело незнакомыми объятьями страстного пожара. До конца и не понятно, что тот делает, но ясно одно - это заводит. Ужасно нравится, кружит голову, сводит с ума своими играми с огнём и молниями. Хотелось большего: отдаться во владение этому сладкому сну на долгие-долгие ночи, но...       Но всё оборвал стук в дверь. Тсукаса лениво приоткрыл глаза, не чувствуя в себе сил подняться с кровати. То ли сон так вымотал, то ли тренировки. Теперь все мысли были лишь о том, что же с ним такое происходит в последнее время. Вся эта чушь со сновидениями началась почти сразу после появления того графа в его жизни. На секунду даже стало как-то противно, но понятно не было - истинные это чувства или глупая первая реакция, скрывающая в себе глубину эмоций. Стук повторился.       — Сир, прошу встать и пройти в столовую на завтрак, ваши родители ждут.       И как он мог забыть про назойливого слугу за дверью?       — Иду! Прошу, скажи им, что я буду через пару минут!       Но вряд ли это поможет.       Весь зал озарён янтарным блеском. Эта роскошь била в глаза, от неё хотелось по несколько раз на дню протирать их, лишь больше вызывая раздражение.       — Ох, братец, а я тебя уже собиралась искать, — его встретила улыбка милой сестрицы. Сама невинность в белых одеждах, будто недавно не получала настойчивые знаки внимания от каких-то знатных особ. Благо, у неё хватает ума не водиться с ними больше положенного.       — Тенма Тсукаса, почему мы должны ждать тебя? С каких пор ты решил опаздывать на завтрак? Проявил бы уважение и не смел приходить поздно, — грозный голос на миг заполнил комнату, сделав все остальные звуки немыми. Воцарилось полное молчание, даже прислуга не смела подать голос из соседней комнаты.       — Прошу прощения, отец, я просто немного плохо себя... — начал было оправдываться Тсукаса, чувствуя, как в момент диалога его голос начал пропадать. Предатель. Речь была жестоко прервана ударом кулака о деревянный стол.       — Не смей мне тут вешать оправдания! Что за мягкость. Разве положено наследнику себя так вести? — голос был спокоен, не переходил на крик, но и оттого был страшен. Чёртов педант. Его мрачное спокойствие заполняло лёгкие страшным холодом и тревогой. Хотелось сбежать, лишь бы не слышать эти жестокие упрёки, пропитанные безразличием, — зря тебя не отправили на службу, она бы сделала из тебя настоящего мужчину, а не того, кто проводит всё своё время в читальном зале, да засматривается в окно!       — Дорогой, не нужно это делать при всех. Оставьте ваш разговор до вечера или хотя бы перенесите на пару часиков, никуда Тсукаса не денется, а еда остынет. Правда, милая? — и дама повернулась в сторону своей дочери, ища у той поддержки. Бедной девушке не оставалось ничего, кроме как активно закивать и навесить мрачным лоскутом улыбку на лицо.       Мужчина скинул руку жены со своего плеча, веля подавать на стол. Но аппетита не было. Ком в горле перекрывал даже доступ к кислороду. Хотелось сжаться в клубок, забраться под стол и гусеницей уползти к себе в покои, чтобы никто больше не доставал. Не хотелось ничего: ни разговора о будущем, ни поиска супруги, ни обязательных занятий на пианино и скрипке. Но нельзя, он - мужчина. Он - будущая глава семьи и надежда всего рода.       Завтрак прошёл в гробовом молчании, скрашиваемом лишь нежным писком прислуги, убирающей посуду. Желания жить сегодняшним днём становилось всё меньше и меньше. Из планов... а какие к чёрту планы, если они разрушатся одним только взглядом отца и его жестоким словом? Нет, бессмысленно что-то строить - всё свободное время Тсукаса проведёт у отца или как обычно взаперти, как блохастая зверушка в изоляторе.

***

      Раздалось резкое "входите" на стук в дверь. Не зайти не позволялось, медлить тоже. Безвыходная ситуация, где приходиться выбирать между двумя головными болями наименьшее зло. Допускалось лишь умереть прямо перед дверьми кабинета от яда или пули, разлететься по ветру или того лучше превратиться в беспечный ручеёк да уплыть себе на радость.       Он вздохнул, потянул ручку двери и вошёл в кабинет с тихим: "Вы просили меня, отец". В другом конце помещения начали переворачивать все письмена и дорогие бумаги, складывали все фамильности по местам.       — Ну проходи, коли пришёл так рано. Уж думалось, струсишь, — конечно, это был сарказм. Тсукаса не имел право не приходить, ведь это лишь сильнее расстроит отца.       — Старался как можно раньше прийти. Отец, я бы хотел извиниться за произошедший конфуз. Я знаю, что не имею право оправдываться, но...       Его грубо перебили, постучав кипой бумаг по столу, а затем, воспользовавшись молчанием сына, заговорили.       — Всё прекрасно знаешь, но смеешь начать оправдываться. Мужчине не положено унижаться. Низость в нашей семье не поощряется, и ты прекрасно это знаешь, — внимательный взгляд оглядел юношу сверху-донизу на наличие плохо убранных волос, мятой формы или хотя бы небольшой грязи где-то под воротником или на манжетах, — тем более я не вижу, чтобы у тебя на лице была написана веская причина для опоздания на завтрак, который является особой традицией.       "Конечно", — подумал Тсукаса и в душе закатил глаза и томно вздохнул от чужих слов, не имеющих и толики сожаления. Лишь постоянно проявляющееся в разговорах превосходство да чёртов перфекционизм, — "и в чём смысл так жёстко меня наказывать за простое опоздание? Я разве этим кого-то до сердечного приступа довёл? Матушка и слуги, вроде, живы..."       Но как бы он не думал про себя, сердце то колотилось, не желая боле здесь присутствовать и слышать этот гам.       — Ты давно уже не маленький мальчик и простым телесным наказанием тебя не отучить от пакостей. Если бы был действенный способ, я бы обязательно им воспользовался, а пока... думаю, домашний арест сойдёт. Он послужит тебе уроком, будешь учиться вставать с первыми птицами. Может тогда старый режим покажется сказкой.       — Но отец, а как же наша сегодняшняя поездка в театр! Сегодня выступает моя приятельница, с которой мы долгое время были в переписке, всего один день! Я планировал всё, выбивал нам билеты, я... — вмиг захотелось упасть на пол от бессилия, прижать ноги к груди, обхватив их руками, и качаться из стороны в сторону, как в детстве, незаметно вытирая слёзы от обиды плечом. Но он и правда не ребёнок, следует вести себя сдержаннее, да не выходит.       Ответом на все слова послужил лишь безразличный взгляд отца и кроткий ответ, стоящий на своём.       Весь день он провёл взаперти, смешивая жгучую обиду в груди с прохладным ветром из открытого окна. К вечеру чувства ослабли, но тяжёлые белые стены, сравнимые с малоприятным местом в истории, напоминали о несчастном проступке. Очередная мелочь, за которую приходилось расплачиваться той крохой свободы, которой Тенма был удостоен. Родители думали или хотя бы надеялись, что их ребёнок с честью примет своё наказание и не посмеет сбежать и примкнуть к городским бродягам. Но именно это он и мог. Именно это он и собирался сделать.       Под покровом ночи из приоткрытого окна спускается виконт, хватаясь за ветки близрастущего дерева, медленно переступая с одной на другую, опасаясь, что какая-то да не выдержит его вес. И вот и свобода: он ступает на зелёный ковёр ногами и наконец вдыхает полной грудью запах свободы. Родители не вернутся. Они уехали в театр, а после по гостям. Воротятся дай бог к утру, а то и днём. Да, наказание было не из приятных, ведь приходилось пропускать долгожданную встречу, на которую надежды были большие из-за странных замашек одного стареющего педанта, но что-то поделать с этим Тсукаса не мог. Он вскинул голову к небу, усыпанному мелкими светлыми звёздными точками. Подумал. Да так и лучше: есть что-то хорошее в побеге в город в маскировке. Лучше, чем пыхтеть в компании дряхлых статных шишек.       Пустая городская дорога пустынна и мрачна под светом луны. Так и не скажешь, что по ней ступает бунтующий виконт, ещё недавно сдерживавший слёзы от обиды на своего родителя. Его яркий белый костюм был сменён на серое платье, блондинистые волосы спрятаны за капюшоном плаща. Неброский наряд, казалось, не смог привлечь внимания и на главных улицах города, оставляя юношу в прекрасном одиночестве. Вывески манили своей броскостью, пыльной пошлостью фраз и оттенков. Они так приятно резали глаз непривыкшему к подобным символам Тенме. После множества сдержанных и богатейших дизайнов магазинов и публичных зданий саднило глаза, хотелось протереть их, но после продолжить вникать по долгу в эту броскую красоту. Буквально кружась по пыльным улицам, обращая внимание на каждую простую деталь в фасаде домов, крыш, балконов и дверей; подслушивая пьяные разговоры и раздающиеся из закоулков женские писки, хотелось лишь сильнее взмыть ввысь! Ох, эта приятная свобода, долгие дороги пешком и душные пространства! Как он скучал! Как ребёнок кидал заинтересованные взгляды на каждого прохожего, а в ответ получал лишь усталые лики. Быть тепличным цветочком - нелегко. Уже через неделю тебе надоест день сурка и математика. А она давалась хуже всего! Языки, география, чистописания... всё кроме несчастной арифметики! Про себя Тсукаса сморщился от этих мыслей. Хотелось гнать их прочь, чтобы не мешали наконец свободолюбию гулять и радоваться жизни, портить светскую кожу грязью простолюдинов.       Но за спиной послышался шёпот. Он сулил явно плохое, ведь, прислушавшись, можно было разобрать ненавистное: "Это он, зуб даю и молюсь богу!".       По телу прошлись мурашки от этого шёпота, нелестных фраз и грубости в свой адрес. Ноги сами из неспешного темпа сорвались на бег. Пришлось бежать и чертыхаться. Да, его грязный рот ещё не раз выскажет своё безрассудное мнение о ком-то из знати или проклянёт ту же ведьму из борделя. Нестись по тем же улицам от людей, толкаться и просить прощения, молиться, что никому не сделал больно, и искать укромное местечко. С виду подходящее нашлось буквально через пару минут скитаний: безлюдный закуток, где и не подумают искать, ведь как может изнеженный тип из богатенькой семьи сидеть где-то тут!       Преследователей не было минуту, две, три. Кажется, они сбились с пути, а может Тсукасе и вовсе показалось, что за ним была погоня. Стоящие и курящие рядом парочки не имели никакого желания разглядывать в новоприбывшем парнишке какого-то виконта. И хвала господу, он бы не желал проблем. Хотелось лишь отдышаться и выждать пару минут, чтоб продолжить свой путь. Но не тут-то было. Стоило перевести дух, как за спиной послышался кашель. Он не казался чем-то подозрительным. Ну кашель и кашель, люди стоят и дымят своим табаком, забивая лёгкие дешёвым никотином, ничего такого. Но шаги сзади к фигуре, рассматривающей вывески здешних зданий напрягли. Пришлось готовиться к проблемам помимо того, что он не знает пути до дома.       — Oh, Monsieur Tenma, какая встреча. Что вы тут делаете на этих пыльных улочках? — раздался голос где-то сзади, болезненно напоминающий о невозможности избежать людей и особенно знати. Его найдут везде, отроют, вырвут каменные блоки из земли и заставят умолять о прощении на коленях, не боясь запачкать дорогой наряд. Но сейчас из всех одежд его не могло выдать хоть что-то, тогда как его узнали?       Он повернулся, тысячу раз прося в голове прощения у господа бога за все грязные деяния. "Молю, пусть хоть сейчас меня оставят в покое, я не буду чьим-то сыном, а останусь здесь в одиночестве в грязном переулке, но хотя бы собой!" — проносилось в голове, звучало как громкая молитва.       — Воистину, я задаюсь тем же вопросом... ох, Камиширо! — дышать стало чуть легче, стоило узнать в чужом голосе, искажённом грязной музыкой баров и журчания мёртвой речушки, Руи. Тот выглядел абсолютно обычно: старый добрый тёмный смокинг, поверх которого оказался накинут какой-то плед, да шляпа эта странная, тоже тёмная.       — Повторю свой вопрос, как вы здесь оказались. Насколько я знаю, все важные люди сейчас завершают просмотр оперы и разъезжаются по домам, — голос стал чуть строже, будто прямо сейчас перед графом не его примерный ровесник, а маленький непослушный ребёнок. Хотя в чем-то согласиться можно, он и правда нарушает правила. Причём самым грязным и распространённым способом, как во всяких мыльных операх или добротных романчиках. Но если бы это хоть как-то заботило юношу... он получает право слова, а это стоит выше любых правил!       — Встречный вопрос в таком случае. Что вы здесь делаете, если вся знать где-то там?       Странный диалог сформировал в голове у Тсукасы одну мысль: "Хорошо, будем играть по тем же правилам ненужного приличия".       Собеседник хмыкнул, всем видом показывая своё отношение к такому роду местам.       — А я и не собирался туда ехать. Поверьте, у меня есть дела поважнее этих скучных опер.       Тсукасу будто по голове ударили, обозвав сие искусство скучным.       — Пф, вы просто на ней не были. Нельзя судить книгу по обложке. Тем более сегодня выступала моя старая хорошая знакомая, она бы точно влюбила тебя в свой голос и игру!       Но диалогу не дали развиться.       — Хей, Руи, твои разговоры на весь квартал слышно, заходи уже! — одна из дверей этого темного переулка открылась, а из-за неё показалась небольшая фигура, сильно смахивающая на какую-то милую даму, но в штанах и блузке. Поверх штанов была надета мини-юбка из лёгкой белой ткани, будто из самого облака собрали шерсть и соткали эту ажурную прелесть. Помимо юбочки на ней были туфли на небольшом каблуке. Интересно, зачем ей такой наряд на ночь глядя?       Парень рядом подозрительно притих, стоило человеку выйти из своего светлого укрытия на улицу, накинув сверху плюшевый плед. Теперь стало лучше видно человека. Свет уличных фонарей и множества подсвечников с горючей массой в них украшал черты лица, придавал фигуре яркость и миловидность. Всё же интересно, кто этот человек и какое отношение он имеет к графу, раз так легко зовёт того лишь по имени.       Казалось, всех вокруг одолевал мороз. Темнело, холодные ветра игрались с влажностью, создавая неприятные условия для души и тела. Бродили мурашки в поисках убежища то ли от погоды, то ли от разговора. Но Тсукаса будто бы и не замечал какие-то изменения на улице, лишь неосознанно вздрагивал, чувствуя горячим сердцем жар под градом экстрима. Он и внимания не обращал до поры до времени, что продрог, пока на его плечи не упало что-то тёплое, мягкое. Это Руи заботливо снял с себя ту темную ткань, со вздохом как заботливая нянечка укрыл подрагивающего юношу.       — Пройдёмте внутрь, monsieur Tenma, незачем стоять на улице.       Вскоре Тсукаса понял, как била по ушам новомодная французская речь. В голове лишь созревала надежда, что вскоре о ней забудут, как о страшном сне. Да и этот плед...       От неожиданности его даже захотелось скинуть на грязную, впитавшую в себя всю сырость и ужас ночей, землю, держащую на себе лишь пару камней из былой красивой дороги. Сдержался, Руи ему старый и... хороший знакомый? Хотя разве знакомые ведут себя так? Целуют, осыпают комплиментами? Он невольно чувствовал себя знатной барышней в компании Камиширо, оттого и раздражался, обнажал клыки своего дрянного, по словам родителей, характера. А тот и только рад взглянуть на демонов Тенмы, вот вздор какой!       Тсукасе понадобилась пара секунд, и самообладание вернулось. От нерешительности и лишнего раздражения не осталось и следа (иль так казалось только Тенме). Он бросил на приятеля лишь один взгляд, который прочитать позволено лишь ему, и зашёл внутрь, надеясь на свою сохранность. Но если Руи так спокоен, то нет причины для излишних подозрений? Хотел бы граф - убил бы давно, не привлекая в этом закоулке никого третьего. Да и разве такой миловидный хозяин способен на тёмные дела.       Щёлк. В проходной комнате зажёгся единственный свет - свеча на подсвечнике в руке пригласившего внутрь человека. Необычно, ведь во многих домах уже стояли керосиновые лампы. От темноты могло бы быть непривычно глазам, если бы те не перенесли долгой сумеречной прогулки до города. Рассматривая стены и близстоящую мебель, можно было сказать, что дом если не какого-то коллекционера-вельможи, то точно мастера-рукодела. Столь велико было количество расписных манекенов, декоративных марионеток в платьях и каких-то шляпках на тумбах. Они выглядели как незаконченные куклы без лица, притягивали взгляд своими изящными одеждами. Тсукаса не сумел сдержаться, подошёл к одной из них, всматриваясь в наступившей темноте в черно-серую палитру крошечного платья и милейшей шляпки. Их всех можно потрогать, снять аксессуар, раздеть и вставить в руки что-то милое. Сразу вспоминались далёкие дни, когда Тсукасе позволялось сидеть рядом с сестричкой и смотреть, как та смело манипулировала миловидными игрушками. Он, будучи маленьким, и завидовал, сам хотел прикоснуться к неписанной красоте неживых, но счастливых лиц, придумать сюжет и эпичный конец детской сказки на двоих.       — Оя, Monsieur Tenma, на что засмотрелись? — на плечо неожиданно легла чужая рука. Он мог бы вздрогнуть и выпустить пару бранных слов, если бы не был полностью погружён в процесс изучения тканей, узоров и рюшек. Подошедший со второй лучиной Руи был как нельзя кстати. Но этот французский... он мысленно сморщился на это шипящее звучание и вернулся к куклам.       — Ох, Руи, да так... меня поражает искусная работа мастера. Так аккуратно прошить строчки, закрепить маленькие детальки на обработанном сукне. Для прекрасной куколки не хватает только личика и волос.       Послышался странный кашель за спиной: Тсукаса сказал Камиширо что-то не то? Звучало сконфуженно, будто желая вывести из памяти странность диалога. Нужно было бы выяснить причину кашля, да рядом оказался третий человек.       — Хе-хе, а ты оказывается ценитель, Тенма-сан! Премного благодарен за комплименты! К сожалению, я умею только шить, навыка рисования у меня нет, а волосы лепить куклам лень. У меня, конечно, имеется подруга художник, но часто упрашивать её рисовать куклам лица будет лишним. Вот и стоят лысенькие манекенчики, красуются своими нарядами, завлекают через окна покупателей.       Тсукаса обернулся: позади стоял тот самый хозяин помещения, оживлённо, с такой славной улыбкой на лице рассказывающий о своих творениях. Уже даже неважно было, что за человек владеет этим домом, если он может создавать такую тонкую работу собственными руками, то он точно лучший в округе портной!       — Так вы портной? Как вас зовут?       — Ой-ой, не так быстро, парнишка. Меня зовут Мизуки Акияма, лучший портной в городе! Ну, так по крайней мере отзываются многие клиенты. Сейчас ты находишься в моём доме-ателье. Может, сразу так и не скажешь, но причина тому то, что я впустил вас через задний вход. Так то парадный вход на центральную улицу!       Глаза заискрились, стоило человеку представиться. Акияма, так вот кто это! Знаменитый портной, о котором наслышана даже семья виконта, но ни разу не имела возможность посотрудничать. А жаль, к сожалению, это парень постоянно был занят вельможами побогаче. Но тогда вопрос, как он попал на богатую улицу города и сам не понял этого? Бежал себе, бежал закоулками и в итоге вышел на неё, сам того не поняв... Хотя, то место, где все трое встретились, и не казалось чем-то роскошным.       — Ох, Мизуки, вы... вы... извините, я немного взволнован, не подумал бы, что наша встреча случится вот так... как мне стоит к вам обращаться?       В ответ тот парень лишь легко просмеялся, от чего стало, слава богу, чуть легче.       — Не люблю это ваше устоявшееся чинопочитание, меня это даже немного оскорбляет. Предпочитаю в ближнем кругу просто Мизуки, ну или на крайний случай по фамилии. А то я даже как-то завидую тому, что к Руи по имени, а ко мне всевозможные словесные излишества.       — Хорошо... стоп, я правда так его назвал?!

***

      Милая гостиная наполнилась светом. Стало приятно тепло и ясно от романтичной атмосферы при свечах и пары каких-то интересных ламп в углах комнаты... на них и смотрел всё время Тсукаса, пока сидел в удобном кресле и создавал ураган ложкой в кружке чая. Стеклянные домики не могли не привлекать внимание. Они изумительны! По форме и не скажешь, что это лампы, скорее игрушка на ёлку или кукольный домик. За счёт своей миниатюрности и необычной формы, казались каким-то исключительным чудом того времени. С уверенностью можно сказать, что на аукционе подобные штучки бы разобрали по высочайшей цене за считанные минуты!       Тем временем Мизуки всё не умолкал, постоянно как-то подтрунивая своего, как оказалось, близкого друга Руи. Это выяснилось через пару минут, как пригласили в гостиную. Сразу же полетели вопросы о них двоих. Мизуки отшучивался и периодически называл того душкой, лишь больше подливая масла в огонь на больную голову Камиширо. От этого обращения Тсукаса несколько раз подавился чаем, а Руи нескончаемо массировал виски.       Ему оставалось на эти провокации лишь тихонько вздыхать и делать медленные глотки из голубенькой кружки. Видимо, настолько близки, что любая шалость Мизуки прощалась. Только под светом чудо-ламп, принцип работы которых Тсукаса всё мечтал узнать, можно было разглядеть уставшее лицо графа. Даже, назвав его уставшим, картина покажется лучше, чем была на деле. Удивительно, как в нём, похожем на призрака, ещё держался огонёк надежды и желания творить, ходить и разговаривать в привычной манере в кругу других людей.       Но с Мизуки он, похоже, не пытался скрыть своего раздражения, усталости. Удручало, что граф каждый раз вздрагивал, стоило окну в соседней комнатке приоткрыться из-за ветра и сразу же захлопнуться, постучать мухе по стеклу фонарей или начать колебаться свечи.       Мизуки пошёл за новой порцией чая, как мама потрепав при выходе друга по голове. Тот лишь состроил милую мордашку, похожую на детское недовольство, вздохнул, приводя себя в порядок, и вернулся к разглядыванию чертежей на столе. Там были какие-то малоинтересные линии, вычисления, над которыми всё пыхтела эта парочка. Вернее, пыхтел лишь Камиширо, а Акияма вносил правки, граничащие с капризами, и посмеивался над тем, как его друг ломал грифель карандаша.       Тсукаса не выдержал этого измученного взгляда графа. Жалкая грусть заливала бедное сердце при виде этих уставших глаз, глубоких мешков под глазами и обкусанных губ. Раздумывать над поступком долго не пришлось: он встал со своего места, подошёл к чужому креслу и... не знал, что следует делать. Куда-то сесть? На пол не сядешь - некультурно. На стол тоже, тем более там эти важные бумаги. На подлокотник? Мог бы, да как бы не сделать хуже своим резким напором. Оставалось стоять рядом, смотря сверху вниз на графа и иногда отводя взгляд.       Глупо, он уже пожалел о своём поступке. Эта странная опрометчивость заслоняла собой все вымученные правила и манеры, стоило только на горизонте замелькать Руи.       Ведь выдержать чужой взгляд усталых очей, будто бы потерявших весь блеск от пережитых катастроф, нелегко. И где же его бывалая смелость, как во время первой встречи? Ведь схватил за руку, наобещал, а сейчас не может и глаз поднять, лишь как мальчишка стоит постойке смирно да глаза в пол.       — Тсукаса? Вас что-то не устраивает? Хотите поменяться местами, я только за... — после этих слов он и вправду готовился встать со своего места, но чужие руки, упавшие на его плечи и вынудившие занять прежнее место, стали рычагом запуска системы. Прикосновения, о которых он так долго грезил. Бредни туманных снов сбываются...       Он испустил вздох, стоило чужому взгляду приобрести серьёзные нотки. От бывалой грусти в очах остался лишь старый шлейф, губки забавно поджались, стоило виконту, судя по всему, о чем-то подумать.       — Не надо! Я хотел... убедиться, что с вами всё хорошо.       Он хмыкнул, теряя с каждой секундой в своём образе былую беззащитность. Или подобному образу лишь пытались соответствовать.       — Ну как, убедились? — хмыкнул Камиширо и отвёл взгляд - нелегко смотреть на своего смелого юношу.       — Вполне, что у вас произошло? С последней нашей встречи прошла неделя, а вы стали выглядеть только хуже! — тон голоса повышался. Он действовал как самый громкий будильник на свете, особенно когда твои плечи с каждым выговоренным словом сжимают всё сильнее. Парень сильный, спору нет, но этот славненький образ пай-мальчика несильно то вяжется с такой силой.       — Ох, ничего серьёзного, что могло бы быть стоить вашего внимания.       — Отвечайте серьёзно! Я же правда волнуюсь, никак не смеюсь, не издеваюсь. Вам всё хуже, это видно, но вы упрямо копите всё в себе. Ох, господи, как же глупо, Камиширо! Я же не зря сказал вам, что готов помочь вам в любой момент! Не закатывайте глаза, а смотрите на меня и внимайте моим словам, чистую правду говорю! — он сделал небольшую паузу, наконец закончив часть монолога с гневной тирадой. Настала пора сладости, — поделитесь вашей тревогой, граф, прошу! Видеть эту боль в ваших очах сравне пытке! Вам же... тоже иногда хочется излить всю гадость души.       Руи и сам не понял, как его руки оказались в плену чужих. Для пущей уверенности, Тсукаса с каждой секундой, занятой выдающейся речью, становился ближе. Уже чужое колено оказалось на сидушке кресла так близко к чужим двум. Казалось, что ещё секунда, и виконт сорвётся, прижмётся к дорогому другу, глупо всхлипывая от пережитых эмоций: смесь сочувствия и волнения от своей речи. Собственные чувства граф понять не мог: годы одиночества дали плоды. Он лишь ошарашено глядел на юношу, задыхаясь от возникавших бурных мыслей и чужих речей.       — Я...       Руи было готов ответить, но в комнату пришёл портной с подносом. На нём лежали дивные угощения, которые по сравнению с речью Тсукасы не изучали никакого вкуса, лишь казались кучей ваты с привкусом горечи и слёз.       — Ой-ой-ой, я не вовремя? — Мизуки даже на секунду попятился назад, завидев эту парочу, затем встал на месте, будто размышляя, нормально ли это происходящее. Тсукаса отскочил, держа руки у груди, будто сдаётся. Эта картина выглядела весьма забавно: один зажато сидит в кресле, а второго будто поймали с поличным во время сцены объяснений, вот и выглядит, как нашкодивший щенок.       Мизуки на это издал лишь тихое "ага" с лицом полным изумления, и направился было к своему месту, но немного подумав, ушёл на чужое, а именно Тсукасы. Это означало лишь, что самому Тенме придётся быть ближе к графу. Это ли не страх, ведь буквально мгновение назад они сами, поддавшись тайфуну эмоций и моменту, позволили себе преступную близость не только физическую, но и душевную.       Он сглотнул и поплёлся на новое место, буквально по левую руку от которого был Камиширо. Теперь они ближе, они не на расстоянии чайного столика, а совсем рядом. При желании можно было протянуться руку к чужой, коснуться её. Но желания не возникало, даже пошлой мысли, лишь дрожь в руках от непонимания поведения всех вокруг, в том числе своего.       "Что я творю!", — заливаясь краской спрашивал Тсукаса и лишь закрывал голову ладонями. Тёмные длинные рукава его необычной одежды справлялись с ролью щита для Мизуки, сидевшего прямо впереди, но не для Руи, для которого по бокам оставались предательские зазорчики. Но тот молчал и лишь малость краснел в ответ, сжимая и разжимая загадочно руку, которую ещё так недавно с таким трепетом и волнением сжимали чужие мягкие ладошки.       Вся посиделка прошла в волнении и кучке неловких ниточек из мыслей, то и дело мешающихся под ногами и превращающихся в один большой клубок со временем. Вопросов было всё больше, а ответ на них сидел так близко. Вскоре Камиширо достал вторые чертежи из своей сумки, показывая их Мизуки, а заодно и заинтересованному юноше рядом. Это было что-то вроде... новой печи? Он слабо понимал, лишь смотря на вычисления, забавную крышу и заслонку.       — Смотри, так у тебя будет больше места для обжига кукол, а значит больше мини-манекенов. Больше не нужно будет ждать новой коллекции, чтобы снять старую или держать печь в работе двадцать четыре на семь.       В голове по этому рабочему вопросу в итоге остался один белый шум, пока диалог не перетек в более нервную сторону.       — А сам то ты как, работничек-двадцать-четыре-на-семь? Выглядишь неважно. Как мешок, по которому раз двадцать народ на главной улице потоптался и пару раз пнул по особо больным местам!       На такое сравнение пошёл в ход усталый, и даже больше, взгляд. Казалось что его без нецензурной лексики лучше и не описать.       — Странное сравнение, Мизуки.       — Ох, душка, всё наше юношество прошло в звучании этой пары слов "До чего же странные". Так что уж тут говорить, наша странность сблизила нас, поставила на ноги и дала свои плоды. Посмотри, каждый из нас добился того, о чём мечтал так много лет, это ли не та толика счастья, о которой было столько разговоров!       Тот устало вздохнул и мельком глянул на Тсукасу. Он словно хотел найти в чужом лике ответ на вопрос "Правда ли это было то счастье, о котором идёт речь?".       — Нет, Мизуки, это не то счастье, к которому я стремлюсь, уж поверь.       А Тсукаса будто и не слышал дальнейшего разговора, не видел того взгляда. Его мысли витали вокруг другого. От этого странного "душенька" и красноречивых слов захотелось показательно высунуть язык, прикрывая свой дрянной характер высокой температурой уже подостывшего чая. Ну что это за "душенька", звучащее так наигранно и даже в какой-то степени пошло из этих уст. Казалось, Руи тоже был не в восторге, но терпел. Возможно, следовало и Тенме.       — Да и мы давно не дети. Я способен выдержать рабочий план. Разработки идут полным ходом, если остановлюсь, то испорчу весь план.       — А об отдыхе ты хоть думаешь? Дорогой мой, съезди в отпуск, заграницу, позагорай, а то твоя бледность уже смахивает на чуму или того хуже вампиризм.       Чужой взгляд жёлтых глаз вновь скользнул по лицу Тсукасы, но уже с иной причиной. Он отмечал его цвет, форму, настроение. Казалось, что и капли печальной переработки это личико ещё не видело, аж было завидно. Или это косметика так умело скрывала все колкости лица?       Отдых? Хорошая была мысль. Эти мягкие щёчки могли бы стать личным райским облачком, на котором так приятно было бы отдыхать. А эти глазки, а губы...       Он встряхнул головой. Нет, нельзя. Это уже ни в какие ворота! Решил добровольно вернуться к чертежам, лишь в душе моля всевышнего, в которого не верил, об одной услуге.       Мизуки ничего не видел, лишь сидел и хмыкал на замороченные чертежи. Ну прелесть! За такую услугу хотелось отблагодарить гостей ещё чем-то вкусным, с той мыслью и покинул гостиную.       И молчание воцарилось вновь. Что ж, они стали заметно ближе, без зазрения совести можно добавить, что во всех смыслах.       Первый подал голос Руи. Тот неловко кашлянул в кулак и взял в руки чашку, вновь напрасно мешая её содержимое.       — Что ж, спешу заметить, что вы так и не ответили на мой вопрос. Что же вы делали в такой час на улицах этого города? — граф нарочно выделил слово, будто придавая ему какую-то неприятную характеристику, но прямо об этом не говоря. Читалось по тону.       Ответ не заставил себя долго ждать. Тсукаса старался устроиться поуютнее в кресле, но не получалось: вопрос наступал на хвост. Всё-таки лучшим ответом будет прямолинейность.       — Не стану врать, вся это серость моей тюремной камеры, коей называю покои, изрядно наскучила. Захотелось выйти на волю, подышать... другим воздухом, свободным.       Последнее слово оставило особый след на душе. Оно будто как маяк подсказало направление, в котором следует двигаться графу. Сия схожесть мыслей даже выбила всю чушь из головы, оставив только важнейшие сведения на свете и сильнейшие слова. Но он не станет так опрометчиво бросаться под пули риска, лучше подождёт подходящего момента.       — Так вы главный нарушитель правил, Monsieur Tenma? Что ж, я это запомню, — он отхлебнул из чашки остывшую жижу, ставшую такой безвкусной от времени и делового разговора.       — Прошу просто Тсукаса, раз формальности тут не приветствуются. Боюсь, что да, можно и так сказать.       Он вздохнул, не зная, зачем собирается вылить душу этому человеку. Останавливало от большего волнения и презирания своей слабости то, что это всего лишь одна крупица всей его жизни с множеством неприятных поворотов. Ничего страшного не произойдёт.       — Я... с детства жил взаперти, уже не помню, какого это так свободно гулять по лугам и лесам. А хотелось бы жить свободнее, легче, иметь возможность вдохнуть свободу с примесью драгоценной радости. Эх... но я расту в такой семье, где ты - комнатное растение с кучей крутых листьев. Все надо подпилить и только тогда идти в мир, когда эта мишура идеальна.       И вновь молчание. В этот раз оно казалось вечным для Тсукасы, не смевшего поднять взор на фигуру напротив. Всё-таки стыд захватил его голову, вызывая лёгкую головную боль от воин разума. А собеседник упрямо молчал, то ли боясь сказать грубого, то ли сделав не те выводы.       — Не переживай, Тсукаса, не ты один в этом чёртовом мире хочешь вырваться на волю.       Поникшая голова резко встрепенулась, услышав до дрожи приятную реакцию. Ах, он его понимает! Понимает! Ох, дай бог возможность и уединённое место, он бы до восхода солнца болтал о своим желаниях с Камиширо. Свобода, одиночества, любимый человек и светлый небольшой дом у берега моря!       Портрет изменился. Отныне он другой: не такой чопорный и полный странной страсти, а разный и местами странный, но привлекательный своим особым мнением. На этом бледном лице наконец исчезла маска улыбки, сменилась тенью усталости и горя. Наконец Тсукаса был удостоен чести видеть другого Руи, более сложного и сломленного.       Послышались шаги. Возвращался Мизуки.       — Поговорим об этом позже, — сказал Руи, забавно приложив палец к губам, а затем шикнув. От иллюзорной жёсткой тайны захотелось посмеяться. Милая невинность, скрывающая жалкую тайну двух знатных людей.       Далее разговор выдался... скучным? В нём не было никакой всплывшей интересной информации, животрепещущей темы. Словно старые знакомые собрались обсудить пережитый экспириенс.       Но наступило утро. Лёгкий весенний щебет птиц напоминал о необходимости вернуться к своим повседневным обязанностям, как знати, так и портному. Печально, а ведь сна не было ни в одном глазу.       Да, весна в этом году вышла холодная. Простой люд лишь разводил руками и молили бога о помиловании. Проблемы с урожаем лишь часть напастей, которые могут свалиться на их головы.       А знать тем временем лишь содрогалась от ощутимого контраста тёплого дома и уличной прохлады. Тсукаса раза три пожалел о том, что надел такую лёгкую одежду, хоть она и была самая неброская из всего гардероба. Глядя на это зрелище, показавшееся отчасти милым графу, тот попросил подождать друга на улице и зашёл обратно к Мизуки. Долгим ожидание не было: вскоре на плечи юноши упал тёплый плед с милым желтым орнаментом. Руи отметил для себя, что Тсукаса чуть сливался на фоне желтенькой ткани своими блондинистыми волосами, пусть те и имели персиковый отлив. Но вот глаза нет. Стоило юноше ответить благодарным взглядом графу, как сердце неожиданно пробило нечто тонкое металлически-холодное, ощутимое. Оно прошло сквозь сердце, оставив мелкую кровоточащую дырочку. Эти глаза, тёмные янтари на фоне рыжего солнечного света, выскальзывающего из-за лесов. Сквозь них проходили броские лучи, делая очи столь сияющими, особенно в предрассветный час. Сей сувенир хотелось поставить у себя на полочке рядом с лучшими камнями мира. А может скрыть от всего мира в изумительной коробочке, держать рядом со своим столом и наслаждаться в гордом одиночестве.       — Думаю, вам лучше поехать со мной. Я доложу кучеру, чтобы сначала мы незаметно довезли вас до вашего поместья, а затем уже отправились в моё, — он чуть неловко отвёл взгляд и устремил тот на угол дома, из-за которого виднелся свет и выход на парадную улицу.       — Что вы, не нужно. Я в состоянии добраться сам... наверное.       Неловко. Не хотелось задерживать друга, ведь тот итак планировал побыть с Акиямой один на один, а в итоге в их идиллию вторгся наглый юноша, так ещё и с кучей проблем на хвосте.       — Я не хочу быть ещё больше обузой для вас, граф. Вернее, Руи, раз уж мы позволили в компании Акиямы перейти на ты, — вслед этому последовала мягкая улыбка, которую даруют, казалось, только своим близким. Она как брильянт хранится в сердце веками и ценится по достоинству, по напрасну не толкуя о ней на каждом углу.       Ох, Камиширо и сам не заметил, как улыбнулся в ответ, взял Тенму за руку и повёл за собой, во время короткого пути нелепо сжимая и разжимая чужие пальцы, словно те были мягкой игрушкой. А чужие слова казались на тот момент глупостью, что даже не подлежат протесту.       — Не думай об этом, я только рад побольше времени провести с тобой, — он было произнёс с привычно-грубым уважением, но осёкся. И правильно. Ещё бы чуть-чуть, и Тсукаса нахмурился, да напомнил о своих словах.       Спящего кучера разбудили и поставили перед фактом о новом госте. Ему строго-настрого запретили рассказывать о сегодняшней ночи, а тот и против не был. Зачем, если за это не касается чего-то важного, да и если заплатят за молчание сверху?       Ехали почти молча, лишь иногда задавали вопросы о глупых мелочах, а на выходе из кареты жалели, что посвятили это священное время молчанию. Ну а что ещё сделаешь, если на вопросы о самочувствии граф отшучивался? Лишь закусишь губу и уставишься в окно.       И вот они приехали. Тсукаса было хотел проститься с Руи внутри кареты, но того развернули. Настаивал долго, надоедливо, но убедил всё-таки проводить виконта до его окна, стараясь быть максимально незаметным и тихим, насколько это было возможно с его ростом.       Всходящее солнце застало пару у приоткрытого окна покоев. Оно отгоняло холод округи от розовеющих щёк юношей, которые всё не могли найти подходящих слов для прощания. Не хотелось. Обретя наконец человека, которому также хорошо было на свободе и ненавистно в кругу знати, хотелось узнать о нём больше, спросить об увлечениях и, может, подметить, что общего у них намного больше, чем кажется. Но времени не было.       — Пора, — Тсукаса посмотрел на солнце, кажущееся таким ярким на фоне белого неба, — скоро прибудут родители.       — Да, наверно, — он грустно и как-то устало опустил голову, будто сил в той почти не осталось, — могу я на последок попросить вас о кое-чем?       — Разумеется, вы много сделали для меня сегодня, не могу не отплатить.       Он колебался, от чего становилось лишь тревожнее. Мягкая улыбка Тенмы лишь усугубляла положение. Но вскоре крохи страха стали подступать и к виконту. С двух фронтов о мысли о скором приезде семьи и странной просьбе друга. Но тот лишь вздохнул и, про себя моля господа о прощении, притянул юношу к себе, заключив в объятия. Тот не знал, как реагировать: он некоторое время бездумно перемещал руки, все пытаясь открыть лучшее для них место, а потом сдался, положил их на чужие плечи и про себя считал минуты.       А хотелось поцеловать. Прямо сейчас под восходом солнца запечатлеть картину смущения и сладости чужого лица. Но как он мог поступить так безрассудно, когда отношения только-только приобрели надежду на хоть что-то большее, чем взаимное тихое уважение.       — Прошу тебя, Тсукаса, позволь мне пригласить тебя в свой дом. Погости у меня некоторое время, взамен я расскажу о себе, о нас, о чём только пожелаешь. Моё сердце так неистово трепещет о мысли, что мы будем вдвоём, никто не будет нам мешать и...       — А твоя невеста? — перебил чужую тихую, чуть не срывающуюся на хрип, речь Тсукаса. От этих слов кружилась голова, хотелось упасть на землю и лежать плашмя некоторое время, пока не придёшь в себя.       — Она скоро уедет. Я... решу некоторые вопросы и отпущу её. Поверь, ей точно также не хочется жить под одной крышей со мной, как и мне видеться с ней. Потому прошу, — он ощутимо сжал друга сильнее, от чего тот испустил неожиданный вздох. Эти объятия будто переходили в прощальные, — прошу, побудь со мной подольше. Я готов на всё.       Он думал над ответом, хотел бы отказать, ведь так бы было правильно, но... Не смог. Ответил тихое да, прозвучавшее на ухо Руи и тайной для всех. Затем простился с графом, смотрел тяжело уходящей фигуре вслед и вернулся в свои покои.        Завтра будет сложный день.