Mon Cher

      И вот новое утро распласталось на корке небосвода. Выбраться к нему на свет было нелегко: дремота ещё давно захватила тело и разум, погрузив в очередной бессвязный сон. И опять. Все те же руки, тёплые крепкие объятия, будто его обнимает медведь, а не отчаявшийся человек. Губы сладко шептали, как хотят никогда не расставаться с виконтом, что они готовы на всё… Но Тсукаса не был. Ему отчаянно хотелось выбраться из этого сладкого кошмара, ведь все действия причиняли только душевную боль и вызывали странные мысли, что это всё должно быть с другим.       «Не с ним! Не с ним! Где Руи? Почему я тут!».       Он и сам не понимал, почему кричал его имя, почему он видел выход именно в этом человеке, стремился к нему как к последнему выжившему в Апокалипсисе, как к чуду.       Он проснулся спозаранку. Будто и не ложился два часа назад. Утренняя колыбель из птичьего пения и шуршания листвы из-за поднявшегося ветра стали лишь барьером к новому сну. И почему всё это происходит с ним? Так утомительно…       Родители к тому времени так и не воротились, да и не удивительно. Они скорее всего будут кутить в гостях ещё до полдника, а виконту в это время необходимо заняться домом. Если родители вернутся и увидят деловой бардак, которого не касалась рука и пыткое слова юноши, — влетит.       Чувствовать себя главным в доме было весьма необычно. Конечно, на столе в кабинете отца было любезно оставлено письмо с делами, которые необходимо выполнить. Не впервой. Он, скрывая любое волнение из-за страха совершить хоть малейшую ошибочку, командовал служанками, поварами, садовниками и управленцами конюшни. Как бы не хотелось, последнее приходилось делать. Страх, берущий свое начало с раннего детства, был сильнее логики и любых самовнушений. Конный спорт и простые прогулки — вынужденная мера, казавшаяся сильнейшим наказанием. При любом подходе к этой высоченной зверюшке с острыми зубками хотелось попятиться назад, но приходилось седлать и управлять. Делалось это только в случае крайней необходимости, иначе бы Тсукаса либо искоренил свой давний кошмар, либо окончательно сошел с ума. И сам виконт склонялся ко второму развитию событий.       И вот дела почти завершены. Тсукаса ходил с гордо поднятой головой, отдав последний приказ слуге, и отправился ждать в читальном зале семью. Те не стали задерживаться, приехали через несколько часов с гостинцами. Их весело распаковывали дамы, пока отец устраивал допрос сыну.       — В саду всё сделано?       — Да, отец, — отвечает Тсукаса точно так же резко и безэмоционально, пародируя тон отца, чеканя эти два слова.       — И в конюшне?       — Да.       — И отправлены за продуктами слуги?       — Именно так.       Отец хмыкнул, стоило ещё несколько раз его сыну ответить чётко, прямо, без капли лжи на лице и тревоги в голосе утвердительно. Тот, почувствовав некую гордость за своё чадо, протянул к его голове руку, но остановился, передумал. Будто боясь лишних глаз, которые могли бы подметить чужое доброе сердце, рука изменила траекторию и упала на плечо, ощутимо то сжав. Ощущения странные, неловкие, та будто прощупывала, есть ли подкладка на пиджаке, а затем несколько раз по нему похлопала. Подобный жест был… Неописуемо редок? Тсукаса, казалось, пропустил удар под дых, иначе как описать то, как быстро он потерял последний запас воздуха в лёгких? Даже такой короткий жест был далёк от ранее испытываемых на нём действий. Уже в дали от отца пришлось жадно глотать воздух, заслоняя своё мужественное и гордое лицо рукой. Не гоже мужчине так боятся отца и страдать от его прикосновений.       Вечером Тсукасе снова подкинули работы. Отец, заимев чуть больше доверия к сыну, решил начать делить с ним хозяйство. Оно и понятно, парню уже восемнадцать, а он всё сидит средь девок, да книги читает. Отец все не упускал возможности напомнить про армию, хотя бы по связям заработать чин и жить счастливо, хоть подобное и считалось некрасивым и грязным делом в кругу семьи. Отец сам в свои годы до офицера дослужил, (хотя, по слухам, пробыл изначально в секундантах), а теперь всё мечтает о чудесной карьере единственного наследника. Но было ли Тсукасе до подобной мелочи и прихоти отца дело? Точно нет. В голове смешались краски двух сомнительно приятных происшествий: ласка отца и… Руи. Тот был так смущён и несдержан… Признаться, Тсукаса сам готов был броситься к нему в карету обратно, уехать из этого чертового поместья далеко-далеко, где бы не нашли. А затем разговаривать, разговаривать, разговаривать! Обсудить всё на свете, все книги мира и политически забавные новости, лишь бы не молчать рядом с ним, лишь бы подпитывать интерес к собственной фигуре и ощущать его сахарный взгляд на себе.       Каково это не умышленно скучать по человеку, который в момент обрёл для тебя такую значимость? Серая масса дней без него становится хуже вдвойне, она не то что скучная, а страшная, тревожная. От таких дней не веет ничем, кроме опасной тяжести, пока мир без него сковывает тебя по рукам и ногам.       Тсукаса это знал, быстро догадался о своей пылающей привязанности к Камиширо. И это не казалось чем-то странным или противным, пока думы не уходили в контекст пола… Два мужчины из знатных родов занимаются чем-то странным, не похожим на мужскую дружбу… Но разве от скуки и не такой жанр был читан Тсукасой? Был. Знал ли он поэтому об отношениях между мужчинами больше? Знал. Он знал размыто о процессах страсти между ними, о повседневной сладкой жизни из романов. Но это всё выглядело неправдоподобно. Те лишь сливались в страстном танце двух языков пламени, выясняя победителя и проигравшего и предначертывая этим позиции. Глупость. Слишком отстранённо от правды и даже как-то позорно. Как бы Тенма не пытался найти книги с более детальными описаниями жизни этих чудо-пар, не выходило ничего сносного. Мало того, что ради их получения приходилось идти на базары и подпольно выкупать книги в их полной маскировке, так ещё и отдавать деньги выше положенного раза в три. И всё не то, и всё обрывисто, криво или слащаво.       Как бы он не думал, мысли приходили к одному — может, ему суждено попробовать этот сладкий грех самому? Но не хотелось. В своей любви к женщинам парень не сомневался, но взгляд и мысли приковывал всё-таки один красивый граф… Вот же пакость, попасться на удочку этого богатика как и десятки других глупых барышень!       И вот опять все мысли об этом ненаглядном Руи. Ох, как же он надоел посещать его мысли и заставлять мотать головой, чтобы хоть немного избавиться от этого человека. Да, их милая дружба даёт свои плоды, показывая, что им следует держаться вместе, но... не так же часто!       Причиной утренней тревожности стало письмо, полученное Тсукасой лично в руки. Там было написано кратко и красноречиво: «Мой дорогой друг, я намерен забрать вас сегодня на недельку погостить у себя. Будьте готовы».       Вот же пакость! Ответ прозвучал незамедлительно из уст виконта: «А если у меня например дела?!». Но дел и не было. Тем более благосклонность отца от хорошей работы сына, вполне могла позволить плану Камиширо воплотиться в реальность, а не остаться лишь глупой мечтой.       Но мысли об этом человеке укрепились так прочно, что приобрели фантомную форму плёночки на душе, защищающей от всех иных мыслей и тревог бедное сердце. Этот юноша… Пусть и не был чем-то сверх неординарным, но всегда умудрялся покорять сердца дам.       «— А может…» — Пронеслась шальная мысль в голове юноши, от которой сразу же захотелось прикусить язык. От резкой боли он поднёс палец ко рту и, ощутив, как медленно растекается солоноватая жидкость по языку, а при соприкосновении и по пальцу, вздохнул. Это явно жертва.       Решение поговорить с отцом не оставляло покоя. Ну что ж поделать, раз так манит этот граф.       Негромкий стук в дверь, и под вальяжное «входите» виконт проник в пристанище беспокойства. Сколько бы он не находился в кабинете отца, каждый визит сердце било тревогу от боязни совершить мелкую оплошность, а пальцы рук дрожали.       — Отец, я пришёл доложить вам о выполненных поручениях.       — Правда? — мужчина с недоверием глянул на сына, который будто бы мялся. Его утренняя уверенность исчезла, оставив в глазах какой-то иной блик. — Ну-с, молодец. Можешь быть свободен.       Но юноша не двигался. Он твердо стоял на ногах, стараясь привлечь внимание к своей персоне вновь, но молча, максимально тихо. Мужчина вздохнул, уже мысленно готовясь к воплощению многих страхов своего старческого сознания.       — И что же тебе ещё нужно, Тсукаса?       — Отец, я… — он слегка впал в ступор, стоило отцу прокашляться и посмотреть в его сторону слишком серьёзно. — Я только что получил письмо от графа Камиширо с просьбой посетить его поместье на неделю. Могу я это сделать? Отец, уверяю вас, я отлучусь совсем ненадолго, да и уверен, что наберусь опыта в пути.       Но взгляд мужчины не стал мягче, постукивание пальцев по столу не прекратилось, а лишь ускорилось.       — Вот как, друга себе раздобыл. Ну что ж, подождёт твой Камиширо, — мужчина встал из-за стола и подошёл к шкафу, достал какие-то бумаги, скованные пылью, и стряхнул с них ту серую годовалую защиту.       — Но, отец, он уже…       Бумаги рухнули на дубовый стол, стоило Тсукасе открыть рот. Ох, он и забыл, что не имеет права на мнение и препирательства в своём доме.       — У тебя гора дел. Раз стал таким самостоятельным, то поотвечаешь на все эти письма от моего лица, подпишешь каждое в трёх местах, поставишь печать сверху и отправишь с почтальоном в деревни.       Это жалобы? Просьбы? Вопросы от крестьян? Если это так, то не решены ли они уже благополучно, ведь ответ, разумеется, должен был прийти года так два назад!       — Но отец…       Голос юноши стал сильно тише, стоило главе семейства залезть в ещё один шкафчик и достать оттуда очередную стопочку документов.       — А здесь подсчёт затрат. Необходимо всё перепроверить.       — Отец, подождите! — он хотел подойти к отцу, проявив наконец каплю упорства, которое закопал в себе перед этим человеком, но не смог. Ноги обрели неописуемую тяжесть. Сделать хотя бы шаг, чтобы выбраться из этой коробки — невозможно. Даже мысли о шаге отражались болью.       — Дважды.       Ответить на тон, которым одарил его раздраженный отец, было нечем. Вслед за ногами отяжелела голова. Будто воздуха стало раза в два меньше, его нехватка сказалась на уставшем и страдающем мозге.       — Ты расстраиваешься меня своим неповиновением, Тсукаса.       Но стук сумел разорвать ледяной страх и нарастающее ощущение беспомощности перед истинным лицом смерти.       Отец цыкнул и велел войти. Ну что ж, это было роковой ошибкой.       — Прошу прощения за вторжение Господин. Ох, Тсу… Кхм, месье Тенма, я рад нашей новой встрече. Признаться, вас и искал.       Высокая фигура ростом с отца Тсукасы появилась на пороге, из-за чего складывалась весьма забавная картина перед глазами юного виконта.       В глазах появился блеск надежды, стоило Камиширо войти. Голова своевольно вскинулась и губы шептали неизведанной дерзости слова. Он, было, рад видеть своего друга, ставшего спасителем в столь непроглядной тьме ситуации, но в тоже время испытывал лёгкое раздражение.       «Опять он, опять здесь, опять помогает, почему всегда он».       — Вот как, молодой граф всё-таки пожаловал. Ну что ж, имею честь выделить-с на вас несколько минут.       — Признаться, я здесь ради вашего сына. Ещё утром я прислал письмо о просьбе посетить мой дом на неделю. Но я как чувствовал, что должен приехать пораньше за ним.       Грозный взгляд приобрел дикие нотки, стоило только попасться сыну под руку. В голове давно пылало одно заклятое слово, характеризующее и его и его парнишку и всю смехотворную ситуацию, не поддающуюся контролю.       — Тсукаса, выйди.       Парень хотел было и послушаться, ведь находиться здесь было больше невозможно для него, но ноги всё ещё противились. На помощь опять же пришел Руи. Его подозвали на пару слов, а тот, в свою очередь, проходя мимо виконта, подтолкнул того вперёд легкой грациозной рукой, разбивая ледяные оковы у ног.       За пределами комнаты дышалось легче, будто огромная льдина над головой наконец дала трещину и разрешила Тенме вынырнуть из бескрайней бездны и сделать спасительный вздох, оживив свои ноющие легкие.       — Братец!       Из-за угла вынырнула Саки, заключив ошарашенного брата в крепкие объятия, слишком сильные для такой миловидной девушки. Он сумел лишь подать жалобный писк и обнять сестру в ответ.       — Ох, Саки… Кто впустил Ру… Камиширо, и как он узнал, что я у отца?       Девушка после слов брата надавила на его плечи сильнее, будто стараясь избавиться от стыда через физический контакт.       — Я не сдержалась и встретила его у входа, стоило ему приехать. Отца не было рядом, так что я воспользовалась ситуацией и проводила его в наши покои… А что на счёт тебя, то он оказался очень убедителен.       Её щеки покрылись легкой краской, стоило ей начать лепетать про свои отношения с Камиширо. Впервые Тсукаса оказался благодарен этим чувствам девушки и её подвешенному языку, иначе бы граф смог найти своего друга либо в могиле, либо в предсмертном состоянии.       — Спасибо. Боюсь, отец бы меня так просто не отпустил, если бы он не появился.       Их милый разговор затянулся, как и объятия посреди коридора. Стоило брату раствориться в теплоте чужой души и шелеста платья да пригладить её волосы, стараясь не испортить её вымученную прическу, как из кабинета вышел довольный Камиширо, на пороге желавший старшему Тенме хорошей недели и сохранять спокойствие.       Видя отца через щёлочку в комнате, тело отдало лёгкой тряской, а голова заболела. Обмолвившись лишь парой отрешённых фраз, виконт поспешил собирать вещи и покинуть своё мерзлое пристанище. Хотя оставлять в нём сестру, на которую обрушится вся злоба двенадцати, было страшно. Хотелось бросить все тряпки, которые укладывались в сумки, и кинуться к девушке обратно в объятия, погладить её по волосам, расплакаться и обещать никогда не покидать ту до самой ночи.       Но делать нечего. Та провожала его влажным взглядом, который скрыть было положено платочком.       Пара села в экипаж и помчалась прочь от белёсого замка, провела путь в тишине. Но руки так и тянулись друг к другу, да нарушить идиллию не решались. Эта тишина выступала лучшим лекарством от головных болей и тряски в теле. Оно расслабилось через несколько мгновений, приобрело легкость и…       — Тсукаса, просыпайся, мы приехали.       Знакомая кошачья ухмылка вывела из тёмных аллей сна и вернула в теплоту экипажа. Он спросонья схватился за протянутую графом руку и вышел на улицу, поднялся по лестнице и уже у входа стал озираться по сторонам. Сон как рукой сняло, а чужая повела вперёд, не давая насладиться внешней красотой поместья.       Но на душе было всё так же неспокойно. Эта тревога наступала на хвост до самых дверей кабинета Камиширо, сколько бы комнат по пути они не обошли, скольких бы людей не встретили.Лишь внутри приятной темной комнаты из-за зашторенных окон он сделал томный вздох, поднял свои очи на Руи, который успел переместиться в другую сторону комнаты. Темень окна поселилась в душе, давя тяжким грузом на бедное сердце. Он вздохнул в который раз, вновь не сдерживая его громкости.       —Тсукаса?       Парень, ни сказав не слова, лишь сделал пару шагов к стоящему спиной парню, который оторвался на время от документов, чтобы задать вопрос. Хвать — и чужие руки обхватили талию. От того, как мило он прижался к Руи, одно сердце пробило удар, вырвав томных вздох из лёгких.       Тишина. Никто не стремился нарушать их милый покой ненужными объяснениями действий. Руи не ждал ответа, лишь неловко кашлянул в кулак и протянул к парню руку, желая погладить того по голове. Секунда сомнений и рука всё-таки устремляется на макушку, вызывая у нижнего вздох. Тот вздрогнул, будто никогда не получал ничего кроме тумаков по телу, особенно по голове. Оно и было понятно: хоть семья Тенм и славилась своим прекрасным воспитанием, слухов о методах борьбы с непослушанием ходило много. Вплоть до пыток.       Но он отверг эти мысли, как родители могут подвергать своих детей подобному роду наказаниям? Да, понятно крики, даже вполне допустимы в их времена розги и извинения на коленях, но чтоб доводить маленького несформировавшегося ребенка пытками?       Захотелось узнать о всем этом побольше, перерыть все записи и сводки, прослушать все диалоги мира, в которых хоть немного упоминается эта семья. Особенно Тсукаса, его состояние нельзя было назвать хорошим, его явно что-то раздосадовало в поместье. Вспоминая, с каким трудом граф всё-таки уговорил отвезти к себе погостить виконта, он понял, что больше в подобные словесные перепалки в кипе с леденящим взглядом и жестким голосом встревать не хочется. Но он будет. Ради Тсукасы, ради его благополучия. Если есть шанс хоть немного осчастливить его, то он попробует.       А юноша всё не мог привыкнуть к теплой руке, которая нежно гладила его по голове и не смела причинить боль. Какого это, не жить в ожидании наказания от отца и иметь возможность получить в этом мире защиту? Нет, Тсукаса, теперь только ты один. Некому тебя защищать от злого отца и коварного общества, учись самостоятельно, жертвуя кровью и слезами.       — Спасибо. Полагаю, я тебе теперь чем-то обязан? — произнёс парень робко, чувствуя, что сил у него на разговоры и нет.       — Что ты, мне ничего не нужно. Просто радуйся свободе и отдыхай от тягот. Я всегда к твоим услугам.       Чужая голова с силой влетела в бок, желая скрыть сформировавшееся выражение лица. Такое поведение лишь вызывало мягкую улыбку с примесью сочувствия. Да, Руи и сам понимал, как нелегко жить в доме, где на тебя возлагают сплошные суровые надежды, но не знал тяжести родительской руки, не знал грубого слова.       Это действие заставило отложить документы, передвинуть график и дать парням пару часиков на уединение. Хотелось бы так проводить каждый свой день, но можно ли. Камиширо постарался развернуться к Теме не боком, а лицом, чтобы суметь поудобнее и покрепче обнять, но не мог: парень не давал. Он сжимал ногтями одежду, стоило происходить подвижкам. Руи лишь тихо шипел и продолжал гладить мальчика по голове, параллельно вздыхая. Ну что с ним поделать, раз расчувствовался? Была бы его воля, Тенму давно бы уже заобнимали и зацеловали где-то на мягкой перине, но такого развития событий, к сожалению, дать не могли. Приходилось довольствоваться малым, да и как им вести себя так несдержанно, будучи едва близкими друзьями?       — Тсукаса, давай хотя бы сядем на диван, не стоит стоять так.       Но в ответ лишь замотали головой. Руи вновь вздохнул и провел рукой по своим волосам, чуть сжав их у корней. Начинала болеть голова, день выдавался не из легких из-за множества… Неважно, у него здесь любимый виконт. Требовалось придумать, как его хоть немного успокоить и отвлечь.       — Может, провести тебе прогулку по дому и саду? Только мы вдвоём.       На это предложение уже последовали слабые кивки, будто хозяин головы не знал, что может последовать на привлекательную идею.       — Вот и замечательно, — улыбнулся Руи, выпуская часть напряжения и переживаний, — но для начала следует отдохнуть. Я настаиваю, чтобы ты присел.       Кое-как перебравшись на диван, Тсукаса долго молчал, переваривая сегодняшние события. Думая, как же хорошо начался день и как же быстро его краски приобрели тёмные тона лишь от пары слов, на душе становилось гадко. Но ласковые поглаживания по голове выдёргивали из смуты дум, делали заметно легче.       И вот он уже наслаждался редкой возможностью почувствовать себя пушистой кошечкой, которую с таким удовольствием приласкали, и чуть заметно ластился к этой богоподобной руке, как в дверь постучали. Это были лакеи, посмевшие нарушить идиллию словами о привезённых продуктах и заодно готовых лошадях. От упоминания последних мурашки пробежали по коже, но не стали преградой для вновь храброго и сильного образа юноши.       — Благодарю. Скажите, что я скоро приду проверить списки, — сказал Камиширо своим спокойным холодным тоном, которого была удостоена прислуга, но стоило той уйти за дверь, как голос потеплел, приобрёл нежнейшие нотки ласки и заботы.       — Тсукаса, пойдешь со мной к лошадям?       Парень резко замотал головой и совершенно молча положил руки поверх чужих, сжал их, показывая своё беспокойство без слов, лишь телом. Тот вздохнул и опустил идею куда-то идти. Лишь вновь позвал слугу и предупредил об изменении планов.       Так полчаса и прошли в уединении и усладе друг другом двух парней. Один, внешне придя в норму, задрёмывал на плече друга, а второй наблюдал за спокойствием на чужом лице и гладил его макушку, другой рукой нежно сжимая пальцы, помнящие их страшную тряску.       Но вдруг первый подал голос. Он лениво в полусне вымолвил фразу, от которой стало так горько на душе.       — Руи, как ты думаешь, отец меня любит?       Камиширо замер, не смея продолжать мысль о красоте спящего Тсукасы. Теперь ему следовало дать ответ. Не простой. Правдивый. Он мог сказать «конечно, он же твой отец», но звучало бы это максимально странно, зная, какой разговор был у них несколько часов назад. Чужой грубый, холодный тон при разговоре о сыне, и лишь стоило зазвучать блеску выгоды на горизонте, как черты лица старшего Тенмы приобрели добрые, заинтересованные нотки.       — Я думаю, он любит тебя по-своему. Не в том привычном понимании любви между сыном и отцом. У вас всё сложнее и строже, но, поговорив с ним… — Руи резко замолчал. У него не получалось выдавить жалкие слова, граничащие с ложью. А надо было. Надо, иначе его Тсукасе будет ещё хуже. — Я понял, что он возлагает на тебя большие надежды и лишь через своё поведение желает тебе лучшего. Просто не умеет иначе.       Этот ответ заставил Тсукасу задуматься. Его долгое молчание нагнетало, а в горле образовался ком.       — Вот как… — прозвучал ответ очень резко, будто в само созвучие слов «он любит» и поверить было сложно. Просто бросили.       — Ну-ну, всё хорошо. В любом случае у тебя всегда есть помощь в лице матери и сестры.       Он было хотел дополнить сразу, но приоткрытое окно под воздействием проворного ветра впустило поток прохлады в комнату, сбив с мыслей. Сразу настроя и уверенности как не было. Руи закусил губу, но все же слова казались нужными. Хотелось верить, что они дойдут до Тсукасы и переменят его мнение.       — И меня. Я тоже всегда готов оказать тебе помощь, какой бы она не была. Уж поверь.       Чужое смущение не ушло от зоркого юноши, который, казалось, приободрился от такого ответа. Он перехватил чужую руку и с улыбкой на лице развернул её внешней стороной к себе, оставил пару невесомых нежных поцелуев на костяшках. Такой жест лишь сильнее выбил землю из-под ног, убил последнюю точку опоры и возможность дышать. Руи хватал ртом воздух, смотря в чужие мерцающие радостью очи. А парень напротив радовался, прижимал его руку к своему сердцу и твердил, что невозможно рад слышать этот ответ.       К сожалению, дела не ждали. Даже хуже: они подкрались и напали в самый неподходящий момент, принося максимальное недовольство. Стоило парням выйти из своих покоев, в которых недавно царила атмосфера любви и великого доверия, как слуга сразу же накинулся, требуя пройти обоих в деловую.       Сверяться со списками, заниматься руководством сортировки покупок, и наконец лошадьми… Как бы Тсукасе не хотелось, идти приходилось. Эти миловидные создания лишь казались верхом элегантности и покорности. Память то хранит в себе все травмы и судорожно выбрасывает кусочки из них в момент нежеланной встречи с триггером. И от того сжимается неприятно горло, не давая доступа воздуху в легкие. Ужас и удушье, ступор и оцепенение с недвижным взглядом — выражение страха у Тсукасы. Ему бы и самому хотелось пройти борьбу с этим детским ужасом снова, перебороть и жить дальше как обычный парень из знатного круга, любитель этики и скачек, да пусть и любовных конных прогулок. Но все мечты и мысли кажутся столь ничтожными, когда у тебя немеют ноги от взгляда этого страшного животного перед тобой. Было бы легче думать о нем на приличном расстоянии или за вольером (и то нехотя), но выбора не было. Рассказать о своей старой боязни сродни стыду. Ну как он может, если пытается держать свой идеальный образ! Да, у него не так много увлечений, зато… Зато парень готовиться стать наследником дел его рода! Но тут встают лошади на его пути и разрушают весь бесстрашный образ. Он сразу пятиться назад, пытаясь найти фигуру, что станет ему опорой в этом непростом деле. И находит Руи, который, видя перемену в поведении друга в который раз, берет его под руку и пытается привести в чувства. Но не выходит, пока в голове снова прокручивается знакомый момент.       И вот ему девять. Он выбирается в сад с сестрой, доводит малышку до конюшни, где как раз принимали нового жеребца. Тот не поддавался, проявлял характер: активно брыкался, фыркал и стучал копытами. Детям сразу стало интересно, как это животное станут успокаивать. Оно большое, гордое и такое недоступное детскому взгляду и их маленьким ручкам. Но все мечты обрываются в один миг.       Один из работников конюшни заносит руку, видимо, чтобы взять непослушного коня за морду и надеть ему какую-то сковывающую рот штуку.       Но не успел: лошадка, не боясь ничего, открывает челюсть и смыкает зубы на несчастном случайно попавшемся пальце мужчины. Характерный хруст, брызг крови на зелёную ясную траву, её одинокие струйки по обрубку руки и крик. Безжалостный вопль взрослого мужика, которого одна бойкая лошадка в секунду лишила пальца на глазах двух детей. Правда, хоть и находясь в шоковом состоянии, Тсукаса рефлекторно выбежал вперёд, закрыв младшую собой и не давая той двинуть голову, хоть сам и не был в состоянии отвести от ужасающей картины взгляд.       А лошадь не успокаивалась. Она хрустела пальцем, пытаясь обглодать и разломить косточки, но, видимо, не найдя добычу съедобной, выплюнула на траву и умчалась вперед, сбивая рыдающего мужчину с ног. Тот и вставать не стал, лишь перевернулся на спину и издох. Смесь красной струящейся крови и белёсых жидкостей на чистой траве, уже впитавшей в себя всю грязь сего веселья, надолго останется в памяти, а запах заполонит нос.       Конь оказался прямо перед детьми, нёсся на них, и, видимо, определил их следующими жертвами. Тсукаса уже прощался с жизнью, прося прощения у матушки за ожерелье, в котором сегодня не досчитались одного камушка. Но резко воспоминания прерываются. Что произошло дальше? В памяти этот отрывок не сохранился по непонятным причинам. А тот мужик больше не выходил на работу. От шока, потери крови и последующего заражения он не смог выкарабкаться, потому был похоронен где-то в лесочке рядом с конюшней. Там обычно пели славную трель птички, разнося песню несчастного мертвеца по округе.       — Тсукаса? — раздаётся голос где-то сверху, приводящий в чувства от горького сна прошлого.       — Ох, да, я тут. Всё хорошо, не переживай, — а в ответ лишь добрая улыбка, скрывающая за собой пургу страха и сомнений о себе, своих навыках и покладистости коня. Лишь бы всё было хорошо.       — Граф, ваша встреча с конём продлится ещё долго? Его следует увести в конюшню, пока тот не забуянил.       Как всегда вовремя раздался голос сзади, вынудивший двух парней со скоростью света оторваться друг от друга и обратить на него внимание. Если хозяину этого гордого животного и было слегка досадно от того, что прекрасного коня придется увести обратно, то виконт лишь вздохнул с облегчением. Улыбка из нервной приобрела спокойные черты, сделавшись искренней. Красивой.       — Ох, раз нам необходимо расстаться с ним, то, может, покажешь сад, как и обещал?       Прогулка по саду выдалась чудесной. Было сложно спорить с тем, что владения Камиширо имели большую территорию нежели у Тенм. Об этом говорил как минимум просторный парк, ведущий к аккуратным зарослям. Дикая лоза на ограждениях, высокие деревья с листвой из чистого изумруда, хотя погода не казалась для таких красок подходящей. Так приятно было прогуливаться под свежим ветром и ласковым солнцем вокруг свободной рощи, не имеющей клыков и высоких оград.       Солнечный свет приятно отражался в золотистых волосах — блондинистых лучиках. На естественном свете юноша выглядел ещё прекраснее и светлее, чем мог когда-либо ещё. Камиширо сразу захотелось запечатлеть сей пейзаж на холсте или поставить любимого в стеклянный ящичек напротив солнца, чтобы то каждое утро и день играло в его волосах, освещало его профиль. Да что там день? Этого катастрофически мало. Руи изобретёт своё искусственное солнце лишь ради своего прекрасного ангела, которое не зайдёт за горизонт никогда. Тсукаса никогда не померкнет рядом с Руи, он клянётся. Клянётся, что это солнце будет светить вечно.       Руки сами касаются его волос, проводят мягкую линию вниз и уходят к щеке, с легким тремором касаясь её.       — Ты так красив при свете солнца, — рука не видя сопротивления наглеет, ложится пальцами на щёку, проверяя мягкость той. В чужих глазах нет места злости или недовольству. В них лишь мягкое удивление, сменившееся на спокойствие и ласковую улыбку.       — Ха, будто в другое время я некрасив.       Он делает небольшой шаг вперёд, приблизившись не в плотную, но достаточно близко, чтобы сбить с ног своими действиями графа. Тот, привыкший к безмолвию и отсутствию каких-либо ответных действий, чуть смутился, но это не помешало ему с запинкой продолжить парад комплиментов.       — Ты всегда прекрасен, но сейчас особенно.       Слащавая романтика, текущая засахаренным мёдом по венам парней. Она легким жаром соприкасается на кончиках пальцев и уходит глубоко в сердце, призывая первый громкий стук.       Они потянулись вперёд, руки встретились в немом танце. не приходилось думать о смысле бытия, правильности поступков и будущем своих семей — лишь глупая наивность и страсть вели их к невинному соприкосновению.       — Дорогой граф, к вам приехала госпожа Хиномори!       И вот опять посторонний. Над их головами будто повисла молния, разбившая прелесть момента на две части. И вот, первому оставалось стоять под кроной деревьев, пока другому, чертыхаясь себе под нос об упущенном моменте, пришлось идти встречать дорогую гостью.

***

      Ужин выдался нелёгким. Госпожа Шизуку оказалась достаточно привередливой дамой, не пьющей и не желающей пробовать блюда, в которых есть мясо, в то время как Камиширо заметно сторонился блюд, хоть немного содержащих в себе овощи. Эта пара выглядела странно. Представить сложно, как бы они сожительствовали вместе, зная, что один находится в постоянном некомфортном стеснении рядом с особой, желающей показать свою доминантную натуру. Видимо, на то влияло воспитание или попытка бороться со слухами о ведьмовстве.       — Твои повара неплохо готовят, возразить нечего, но напитки могли быть и лучше. Прошу тебя в следующий раз распорядиться подать посвежее.       — Благодарю, приму к сведению, — протараторил Руи, сразу же отпивая из своего бокала ту самую «несвежую» жидкость.       Виконт лишь сидел за другой половиной стола, пытаясь не закатить глаза от такой картины. Чувствуя некую свободу и способность самовыражаться в поместье без высоких стен и всевидящих глаз отца, он проявлял излишнюю эмоциональность, которой раньше был вынужден стыдиться. Но сейчас мог удостоить своими эмоциями соседей по столу, от чего один из них даже не сдержал легкий смешок, устремлённый в бокал.       Легкая меланхолия, накатившая на виконта в момент, когда ты понимаешь, что никому на самом деле так сильно и не нужен. Он — наследник, он — будущая глава, но сейчас не имеет и грамма авторитета в чужих глазах. Всё, чем он обладает — личной комнатой и стремлением к свободе, которое немного но расцветает фиолетовыми красками в стенах поместья Камиширо. Он мог ходить после отбоя по дому, осматривать каждый закуток и разговаривать со всеми слугами, что раньше было некультурным и подозрительным в их доме. Здесь же герцог лишь поощрял любопытство своего гостя, иногда гладя того по аккуратно убранным волосам.       Но завтра начнется обучение, ради которого и был отпущен Тсукаса в чужой край. Неужели ему вновь придётся окунуться в учебники и свитки, изучать множество важнейших структур и композиций ради уважения и обожания?

***

      Ночь. Она не может не радовать людей своими красками природы, которые преобразуют свою дневную палитру в более тёплую с приходом ярких керосиновых огней.       В кабинете Руи было тихо, подозрительно тихо для них двоих. Если раньше они могли без умолку переговариваться или даже перешёптываться, если тема выходила нелицеприятной для некоторых близсуществующих особ, то сейчас… Ничего. Они просто разбрелись по его кабинету: Камиширо подписывал бумаги, сквозь пелену усталости пытаясь разобрать написанный текст, а Тсукасе лишь приходилось смотреть в окно с подоконника, отдающего приятной гробовой прохладой.       Сложно было сказать, почему вдруг диалог не клеился. Каждый время от времени пытался нарушить тягучую мелодию тишины своим голосом, но выходило нескладно, не вписывалось в картину общей песни вечера.       Так и молчали они, думая каждый о своём. Но первый сдался Камиширо. Он, вздохнув от бренности жизни или от усталости от свитков, встал из-за стола и, постукивая каблуками по дощатому полу, прошёл к Тсукасе. Тот сидел на подоконнике, всё думая, как тот выдерживает его вес и даже чуть боясь лишний раз двинуться. Но слезать не хотелось. Не каждый день ему позволялось вот так нарушить кодекс приличия семьи и сидеть где-то в непредусмотренном для этого месте. Тенма поднял на подошедшего глаза. Камиширо, казалось, выглядел ещё хуже. Эти красные глаза, будто юноша не спал несколько ночей, потратив всё время на слёзы, впалые щёки, дрожь в теле. Он выглядел нездорово, будто в легкой горячке. От этих мыслей само лицо Тсукасы переменилось на сильное беспокойство. Он, боясь за жизнь близкого друга, без слов поманил его к себе некрасивым жестом — пальцем. Тот, подумав некоторое время, наклонился и сразу же получил крепкие объятия за шею, вынуждая выставить руки для опоры между Тсукасой. Тот и не был против, лишь сильнее прижал его, борясь с нахлынувшим волнением, выражающимся лёгкими слезами. Сквозь частые шмыги носом и частые моргания, Тсукаса сипло произнёс:       — Я переживаю за тебя. Руи, пожалуйста, хотя бы в моём присутствии отдыхай больше. Ты выглядишь болезненно, я уже сомневаюсь в твоём здоровье, — с этими словами юноша разорвал объятия, чтобы посмотреть в чужое лицо. То выражало помимо усталости лишь грусть и удивление.       — Я сам бы хотел, но не могу. Как граф, перенявший от отца всё по наследству, мне следует как можно быстрее решить дела с рабочими, крестьянами, свитой и… — он запнулся, стоило его юному другу снова сжать его в своих объятиях. Тсукаса, будто чувствуя, что он больше никак не способен помочь Камиширо из-за собственной слабости как моральной, так и статусной, вжимался в полюбившееся тело, казавшееся в редкие моменты крайней эмоциональности самым лучшим. Но как мог ожидать Тсукаса чужих ответных действий? Уж точно никак.       Камиширо, вздохнув и просчитав до пяти в голове, будто осмысливая правильно ли он сейчас поступает, кладёт руки на бёдра парня, подхватывает его и перетаскивает с холодного камня подоконника к себе на руки. Тенме оставалось лишь пискнуть во время необычного процесса, но рыпаться не стал. Он, конечно, боялся за то, выдержит ли его друг, но мешать ещё сильнее не стал. Он лишь сильнее вжался в парня, норовя в случае чего упасть вместе с Камиширо, и не смел дышать от страха.       Руи, сделал несколько шагов по направлению к дивану, желая посадить туда друга, но на середине пути остановился. То ли нежелание отпускать из своих рук юношу, то ли боль в ногах дали о себе знать. Но двигаться дальше он не хотел. Тсукаса, заметив это, некоторое время молчал, давая графу возможность отдышаться, если нужно. Но время шло, а хватка на своих ногах стала лишь сильнее. Это уже не было возможным промолчать.       — Опусти меня, если тяжело. Я не знаю, зачем ты это придумал!       — Нет.       Это кроткое «нет» на какое-то время выбило всё мысли из головы.       — Да как ты вообще меня держишь… — уже более смущённо ответил Тсукаса, спрятав свою глупую, по его мнению, улыбку в плече графа. Тот это почувствовал.       — С трудом, — ответил Руи, перехватывая друга поудобнее, в голове проклиная себя за это действие. Было страшно лишний раз прикоснуться к мальчику, который в случае чего имеет полную возможность вдарить за через чур резкие действия.       — Вот и поставь меня! — раздалось слишком громко для пронизанной молчанием комнаты.       — Ни за что.       И он направился наконец к дивану, через боль и досаду опуская виконта на мягкий пуф, принявший вид грозовой тучи от тьмы ночной. Но на руках ему показалось лучше. Потому, стоило Руи изъявить желание вернуться к работе, Тсукаса не дал этого сделать. Он посадил его рядом и пригвоздил к дивану рукой, надавив ею на грудь Камиширо. Тот повиновался, несмотря на удивление.       — Сейчас ты должен отдыхать. Утром ты провёл всё время со мной, потому поимей человечность к самому себе и отдохни. А лучше спи!       Он молча кивнул, но сразу же придумал очередную наглость. Решил упасть на плечо друга, удобно устроиться на нём и прикрыть глаза.       — Ты прав, мне следует прикорнуть на часик-другой. Разбуди меня, когда посчитаешь нужным.       И он не разбудил ни через час, ни через другой. Утром граф проснулся на диване в лежачем положении, укрытый заботливо одеялом, а под головой лежала подушка. Как уж виконт умудрился найти этот набор, Руи не знал, но сразу же пожалел, что рядом не оказалось его ночного принца.