Mon Cher

      И снова старый сон. Всё те же руки держали его, покрывали фарфоровую кожу грязными чернилами, присваивали себе что-то невозможно чистое. Но Тсукаса вырывался, кричал в пустоту известные проклятья и не слушал отвратительный шёпот. Где-то далеко бормотал как шаман страшную поэзию женский голос страшные слова:       — Держись от него подальше, беги, как только сможешь. Не поддавайся этим чарам, пока не стало поздно.       Последнее слово врезалось в память Тсукасы, не уходило, будто бы говорило "Я не шучу держись от них подальше!" эта фраза. Она эхом отдавалась с такой силой, что побудило проснуться с рукой, сжимающей ночную рубашку. Пальцы впились в шёлковую ткань настолько, что разрывали её хрупкую структуру. Всё оставшееся утро прошло под ручку с головной болью, успешно вовлекая виконта в рандеву.       — Молись, что всё пройдёт удачно. Мне нужно будет некоторое время на отмену приворота. Да правда ль ты хочешь этого?       Разговор с Шизуку затянулся. Он дотянул до самого утра, от чего граф с графиней изрядно устали. Дама элегантно, несмотря на свою изнурённость, подошла к креслу, в котором покоился измученный стан Камиширо. Тому было так гадко от ведьминых речей, что хотелось выпить яду. Тот бы избавил его от мучений, которые сулят продлиться явно не менее тысячи лет. Женская рука упала на разбросанные фиолетовые пряди, пригладила их, не пытаясь исправить состояние причёски. Сей жест казался лишь услугой от будущей жены — коллеги по несчастью. Брак, обречённый на успех, но в тоже время на бесконечное несчастье. И кроме почестей и богатств они не обретут вместе ничего: как наказание из духовных даров им достанутся лишь привычка и смирение.       — Дорогой Камиширо, вам нужно сделать выбор. Желаешь ли ты избавить своего дорогого от мучений или решишь их продолжить, упиваясь поддельной любовью? У вас ведь даже ничего не выйдет, подумай логически: кто разрешит двум юношам любить друг друга, что уж говорить о браке и наследниках. Я не предлагаю свою кандидатуру, ты итак прекрасно знаешь, что мы обречены. Лишь прими выбор.       Ах, ведьма. Каково коварство её магии и слов. Своими речами она вводит в транс, а затем оставляет голым на паперти.       — Скажи, о чём я только думал в ту злосчастную ночь? — пробурчал Камиширо, вновь сдавливая переносицу. В последнее время у него болело всё тело. Возможно, даже то против его решений.       — Полагаю, тебе отчаянно хотелось получить той любви, о которой мечтать только лишь и мог. Скажи, всё ведь не так просто. Сей юноша запал тебе в душу не только лишь из-за своей миловидной внешности, да? Знаю, блондин, да ещё и с такими глазами... но неужели даже не его сестрица?       — Ах если бы...       Через пару часов Руи наконец сумел покинуть покои Хиномори, но вот незадача: мгновенно столкнулся с виконтом у входа в её спальню. Не успел Камиширо вздохнуть полной грудью и прочувствовать свободу от хотя бы понимания, что на нём висит на один грех меньше, как чужие зоркие глазки подцепили его потрепанный вид. Выглядело неловко, от чего Тсукаса пробормотал что-то невнятное и поспешил удалиться. Но не успел: виконт был мгновенно притянут обратно и успокоен. Кто бы мог подумать, что графу придётся оправдаться перед своим возлюбленным в том, что он не занимался непотребством с Шизуку, а лишь зашёл обсудить важные дела. По чужому вспыхнувшему лицу стало понятно, что ему поверили.       Весь день проходил в легкой неловкости от утреннего конфуза. Тсукаса странно реагировал на каждую попытку Руи сблизиться и прикоснуться к нему. Камиширо же казалось, что это всё Шизуку наколдовала, сняв с парня приворот. Позор. Каков позор пойти на такое коварство из-за собственного эгоизма. Он предал себя, свою честь, свою семью. Но кое-что осталось неразрешимо — голова была полна непонимания, что питает всё-таки виконт к нему. Была ли это любовь хоть и в слабейшей форме на свете или всё-таки дружба? Возможно ли что-то у них или ждёт их только крах да ненависть? Всё хотелось выяснить, от чего Руи и ходил хвостиком за своим принцем, пытавшимся тем временем выполнять указ отца. Но как можно заниматься, когда под носом крутится сам хозяин дома — вылитый щенок с грустной плаксивой мордочкой и воображаемым виляющим хвостом.       — Ну что такое, Руи? Неужели нельзя оставить меня хотя бы на пару минут, я же занимаюсь...       Тот схватил его за плечи, ярко протестуя.       — Нет, я лишь желаю спросить, не чувствуешь ли ты себя иначе, мой дорогой? Может, какие новые чувства настигли тебя в сей час?       Но юноше оставалось лишь хлопать глазками и состроить непонимающую рожицу. Нет, абсолютно ничего с ним не изменилось за день, хотя Шизуку обещала снять чары. Странно, как умело маскировалось любовное проклятье под искренность, ведь ни капли гадкого притворства не было замечено в янтаре родных очей.       Что же ему делать? Подойдя к Шизуку вновь, к сожалению оставив своего ненаглядного Тсукасу, Руи узнал лишь, что обряд был совершён. Всё лишь обстояло с тем, насколько сильно усилился магический трюк в разум юноши и как скоро тот улетучится из несчастного парня. А тот и виду не подавал, что с ним что-то не так, что ему больно или плохо. Тсукаса занимался своими делами, отданными как приказ его отцом, и болтал с людьми вокруг. Даже Шизуку успела обмолвиться парой фраз с дорогим виконтом, отметив природное обаяние мальчика и светлость души.       "— Купился на его невинность и ясность ума, теперь то мне всё ясно. Не могу сказать, что не одобряю твоего выбора, но такие бриллианты появляются нечасто."       Фраза графини повторялась в больном челе ещё долго, крутилась там как белка в колесе и тем самым утомляла ещё больше. Что же ему делать до того момента, как станет понятно, что приворот снят?       А как что должно произойти? Понятно не было, Хиномори не дала точных инструкций, от чего оставалось заглядывать в чужие яркие глазки и искать в них адову чертовщину. Но кто знает, не станет ли та прятаться в глубине души дорогого виконта, чтобы заявить о себе на матче-реванше?       Работа и учёба. Кто ты мог подумать, что те затянутся настолько надолго, что наступит поздний вечер, минувший ужин? Их звали слуги, но кто бы мог подумать, что в покоях Тсукасы окажется полная тьма, а в кабинете Руи наоборот — оживлённая беседа. Они позабыли о геологических открытиях, довольствуясь общением друг с другом, о сплетнях и о знакомых; о страхах и историях. И кто бы мог подумать, что контакт глаз станет частым явлением в их странных отношениях, подкрепляемых бог знает чем? Стоило Руи метнуть взгляд на своего возлюбленного, как тот его подхватывал и, не зная причины, любовался лунной желтизной чужих в ответ. И не скажешь, что сей жест имел какой-то подтекст, со стороны выглядело мило и невинно, когда в голове графа лишь проходила по кругу адова молитва. "Лишь бы заклятье покинуло его, лишь бы он был искренен тогда, когда моё сердце бьётся так сильно".       Их долгие диалоги под одной крышей и перед одним окном могли длиться бесконечно, если бы не проблема со скорым отъездом виконта домой. Ох, как не хотелось задумываться об этой напасти, но ему оставалось просвести в поместье несчастных три дня.       — Территория Эльфейдорфа наполнена удивительным множеством необычных насекомых, способных переваривать мелких животных, попадающих в их хищные клешни. Тсукаса, ты слушаешь меня?       Тот ненадолго поднял взгляд на чужое лицо, казавшееся в полутьме странно прекрасным. Почему-то он никогда не испытывал подобные тёплые чувства к нему, не хотел коснуться и обрести покой рядом? Все иные способы контакта проходили как в тумане, но стоило выйти из транса — вот лицо, вот Руи, вот прекрасная талия и шея. Хотелось на всём заострить внимание и попробовать на вкус, от чего сердце забило бешенный ритм, отдававшийся в прекрасной юной краске на лице. Тенма охнул, тронув собственные губы, а затем затушил лампу, погрузив комнату в полный мрак.       — Тсукаса, ну что за шутки?       Мрак не скрыл их лиц, а лишь облачил в беспардонно-невидимые одеяния. Ни одна вуаль не была способна стать эгидой от красоты пунцовых щёк и этих ярких бесстыдных глаз.       Резкий звук отодвинувшегося стула от письменного стола вывел графа из транса и заставил обратить внимание на более важные вещи.       — Почему ты всё время на меня так пристально смотришь?       Вопрос оглушил и заставил сердце забиться раз в тысячу быстрее. То ли страх овладел им, напоминая о своём страшном секрете, то ли смущение пробило дно.       — Я лишь... кхм, влюблён в твои глаза.       — Что?       Некоторое время они молча смотрели друг на друга, пытаясь восстановить чужие потреты перед лицом. Глаза привыкали к тьме, от чего силуэт становился более отчётливыми, а обстановка — более интимной, пробиравшей до кончиков пальцев. Кто бы мог подумать, что тьма и стрёкот за окном, подбадривающий тусклый свет луны, станут лучшими помощниками в их обстановке.       Неуверенные два шага назад, неловкое молчание и судорожный вздох. Руи боялся что-то предпринять, хотя соврал бы, если бы сказал, что не считывал чужое рвение и излишнюю юношескую возбуждённость от нехватки опыта. Но самому себе сделать первый шаг не давал. Нет, ему нельзя идти вперёд, ведь таким образом он может лишь спровоцировать появление проклятья и принудить этим к стыдливым, по-божески несуразным вещам Тсукасу. Он и сам не понял, откуда взял такую логику мыслей, но был твердо уверен, что первый шаг, который сделает Тсукаса и будет показателем настоящих чувств.       Ох, кто бы сказал ему в моменте, что лишь один томный взгляд под искрой луны пробуждал в виконте необузданные дикие порывы, казавшиеся чужими.       — Тсукаса? — раздался оглушающий темноту вопрос. Неимоверно глупый, глупый, глупый! Тенме хотелось скрыть свою душу под тысячью вуалями, лишь бы не видеть того опьяняющего сердце взгляда. Ему хотелось. Тсукасе тоже. Он испытывал острейшую необходимость в прикосновениях, за которыми и побрёл по тёмной комнате к графу. Под чужой немой вопрос он приподнял руку и лишь ненадолго задержав ту в воздухе где-то на полпути к лицу, коснулся чужой щеки. Прикосновения, которые он сам дарил дорогому графу, а не получаемые в неожиданные моменты от него же, были другие. Сквозь них проходила молния, бьющая по кончикам пальцев своим божественным жалом, проводила неописуемые чувства по всей руке прямиком к сердцу. То забилось быстрее, заставило участиться дыхание.       Как же всё глупо, как же глупы они, подумал виконт! И затем, не смел больше терпеть и, не видя и толики отрицательных эмоций у Камиширо, обеими руками приблизил чужое лицо к своему, а затем... не знал, как лучше поцеловать. Книги это одно: там всё легко, целомудренно и возвышенно-прекрасно. Реальность строится по-иному. Она заставляет тебя сомневаться в каждом шаге, требовать максимальной сосредоточенности и внимательности в процессе. Первый поцелуй. А какой он на вкус: как описывают в книгах или лучше, ярче, острее?       Руи лишь смотрел в чужие глаза в ответ. Оба, поняв, что не способны вынести этой глупой муки, отвели взгляд, но через миг возвратили, соскучившись по родному блеску очей. Они сверкали особенно ярко под ночным светом звёзд из приоткрытого окна. И дышалось так легко. И стало легче, стоило их губам всё-таки соприкоснуться в неловком и лёгком поцелуе. Они не смели прижиматься друг к другу, ведь боялись испортить момент лишним движением и маркой грязью, лишь наслаждались той крохой романтики, которой были удостоены.       Но они отстранились, продержавшись не так уж и долго. Тсукаса доволен этим не оказался: слишком мало. Он не распробовал все тонкости этих интимных прикосновений, чужие мягкие губы на вкус. Хотелось запечатлеть неизвестный лик от первого лица, не закрывая глаз и не чувствуя на них предательской пелены.       И Руи, заметив чуть потухший свет очей, вздохнул и приобнял парня за талию. Руки дрожали, хотелось выпасть из окна прямо сейчас, ведь их действия граничат с сумасшествием. Где это видано, чтобы парни отдавали свои первые поцелуи друг другу, тем более когда один из них скоро женится? Особенно, когда второй, возможно, не понимает, что он делает. Да, спустя столь малое количество времени было страшно найти себя в одной постели с возлюбленным, когда тот ещё совсем недавно был под приворотом. Но стало благополучно плевать, хотелось большего, хотелось сразу. Тсукаса, поддавшись моменту и резкому всплеску пылких чар, переложил руки на чужие плечи. Они вновь слились в поцелуе, но уже более смелом, мягком. Их движения губ уже ощущались сильнее, они не так боялись ошибиться, как-то неправильно отреагировать на движения. Теперь было проще и не так важны навыки, если нравится, если это по правде прекрасно.       Понять их положения сложно: они находятся где-то за гранью реального, в новой плоскости, излучающей обворожительный свет. Руки на теле, мнимо медленно изучают траектории возможного движения, мягкость и упругость кожи. Один рваный вздох сорвался с губ графа, стоило опьянённому проспиртованным воздухом виконту двинуться чуть резче и от того застать Камиширо врасплох.       Стоило очнуться, как Тсукаса оказался сидящим на коленях Руи, прижимающим его к кровати и не дающим вырваться из плена. А тот и не собирался: сладость чар этого небесного принца, который влажным взглядом окидывал смущённого юношу под собой, сдерживала любые порывы, заставляя молча повиноваться. Реагировать было всё также страшно по причине старой и известной: заклятие, застрявшее уже в печёнках. Он бы всё отдал, чтобы вернуть время вспять и постараться завоевать виконта самостоятельно, не прибегая к магии. Но лишь при одном взгляде на его Тсукасу, становилось понятно, что движет им в данный момент не магия свыше, а его искренность и чувствительность.        Прелестный портрет яркой звезды, что так встревожена и ранима. Хотелось впиться в её губы снова, создать ураган в волосах и утолять свой бесконечный голод до самого утра.       Чужие руи неловко обвили талию виконта. Он и не сразу почувствовал их, лишь когда те с усилием сдавили талию, будто ощупывали её, скрытую лишь ночной рубашкой. Захотелось сразу обмякнуть на чужом плече, лишь бы дорогой продолжал эти действия, а может, продвинулся дальше, спустился ниже, надавил снова...       — Тсукаса, ты... так прекрасен. Была б моя воля, не отлипал от твоего тела никогда, не давал и шанса кому-то ещё трогать это сокровище, — усиливая значимость своих слов, он переместил одну руку с талии на голень, нежно поглаживая ту. Новые вздохи от неизведанных ранее прикосновений. Или изведанных? Мысль о сравнении этих чувств с чувствами во сне вызывала мурашки, казавшиеся Руи показателем чужой чувствительности. Отчасти это было правдой.       — Я буду только рад, если всё моё тело окажется только в твоей власти. Прошу... позаботься обо мне.

***

      Нежные стоны окутали темнеющее помещение. А всё от того, как стремительно от повышенной температуры в комнате плавился керасин. Ведь не место в комнате двум пламеням - одно обязательно победит в честной схватке. Вот битва и была закончена полночной победой Тенмы.       Пальцы рук встречались в буйном танце, а после одна пара покинула танцпол, отправившись вниз в интимную обстановку. Тсукаса как и обещано, держался лишь на божьем слове, плавясь от тихих стонов на ухо, поцелуев в макушку, верх шеи и, не уходя далеко, за ухом. Тут уже он не выдерживал, срываясь на тихий молебный скулёж, лишь бы ласки продолжались. Жар придавало движение рук на плоти. Оно вызывало тысячу мурашек и дикий огонь, желавший захватить в себя всё тело полностью от кончиков пальцев, до головы. И он справлялся: казалось, у виконта давно температура выше нормы. В уголках глаз собрались слёзы, которые так нагло были слизаны Камиширо. Хотелось дать хотя бы щелбан, да рук свободных не нашлось. Оставалось лишь двигать одной и держать неугомонного графа второй, чтобы не распоясался ещё больше.       — Двигай быстрее, не медли так... — прошептал Тсукаса, готовясь почувствовать новую партию слезинок в уголках своих сверкающих очей. Казалось, что его голос раздавался на всё опустевшее в момент близости поместье эхом. От того и было страшно двигаться быстрее на радость паранойе.       И тот повиновался. Рука ускорилась, подгоняя тем самым второю, обхватывающую точно также стволы и делающую ритмичные движения в известном только им темпе. Становилось всё более душно, уже невозможно просто сидеть рядом, дыша куда-то в шею. Необходимым было приподнять голову к прохладному потоку, сделать спасительный вздох и вернуться в горящее сладкое пламя.       Хотелось отвечать на чужие красноречия, страстные действия, а не только эгоистично наслаждаться происходящим, но сладостная усталость и легкий нарциссизм пленяли измученный разум, подговаривал в этот раз просто плыть по течению, не забирая инициативу, а наоборот выжимая из партнёра всё без остатка. Так и вышло: Тсукаса оказался в ту же минуту ещё ближе, почти лежа на юноше. Тот, вырисовывая круги на чувствительных плотях, то медленно, то быстро двигал руками, сжатыми вместе по обе стороны. Чужая рука и не имела силы что-то делать, она лишь слабенько держалась на стволах, ногтями даже иногда чуть проезжаясь по ранимой коже. В какой-то момент Руи плюнул на эту затею и, убрав чужую руку, поместил её себе на плечо, не думая об испачкавшейся в естественной смазке рубахе.       Виконту оставалось лишь постанывать и тихонечко просить ускориться, ведь усталость давала о себе знать. Напряжённый день забрал всю энергию на лишние тревоги и преграды, от чего на ночную жизнь не осталось ничего. Ощущалось, что ещё пара минут таких игр и парень уснёт, так и не излившись, а просто медленно унесясь в страну Грёз.       Руи, через вздох и закусанную губу ускорил движения руки, машинально чувствуя, как юноша на взводе издевается над рубашкой своими ручками: он мнет, тянет бедную недешёвую ткань. От этих ощущений нельзя было не улыбнуться, ведь тот так смахивал на котёнка, успевшего разнежиться от приятной глажки, но умудрившегося найти в себе силы на сопротивление из-за характера. Подобный вид открылся перед Камиширо впервые, и уж точно захочется его повторить, закрепить в памяти. Если не навсегда, то уж точно на долгие годы.       Ещё несколько секунд и Тсукаса чуть выгнул спину, прикусив губу, которая стала самодельным барьером от стона, а затем полностью осел уставшей тряпочкой на плече Руи. Ох, что за дивная секунда это была: лицо, полное удовольствия и смущения от неимения опыта и, возможно, даже онанизма.       Лёжа на мягких перинах, жизнь казалась до невозможного короткой и невзрачной, в отличии от всплеска чувств, что был тут пару минут назад. Только на плече молодого графа виконт стал приходить в себя и потихоньку открывать глаза. Настольная лампа уже догорала остатки света и испускала дым, мечтая уйти на ночной покой, но хозяин дома всё никак не решался унять ту из-за пригревшейся тушки.       — Что же мы натворили.       Нежный баритон Тенмы раздался слишком громко. Казалось, что сейчас от него проснуться все живые твари дома и сбегутся подивиться интересной картине. Ночных одежд на участников шума было немного, лишь рубашки, кое-как прикрывавшие стройные тела, да и те были наполовину стянуты.       — Ничего, что бы могло испортить нам репутацию или снести голову.       На уставшую блондинистую макушку легла тяжёлая рука графа. Та устало поглаживала голову, желая успокоить излишне нервного виконта. Он итак как белка в колесе скачет с одной учёбы на другую, лишь бы угодить отцу, теперь ему приходится переживать за этот акт. Ну и глупости.       — Тебе легко говорить, молодой граф, слишком легко судишь.       — Тебе не о чем переживать, моя звезда.       Крошечный мотылёк зашуршал в лампе, на секунду подпалив свои крылья. От его неловкого движения потух костёр надежды на счастливую жизнь. Наблюдая за ним с кровати, хотелось лишь зевнуть и отбросить метафоры, как бы своя больная голова не любила создавать самой себе проблемы. Он слишком устал для накручивания себя, для лишних коснословий и прочей ерунды. Всё завтра.