Mon Cher

      И снова сон. Мрачный, сковывающий движения и мысли. Но постойте... кажется, его обладатель на сей раз сменился. Теперь за свои проделки отдувается не Тсукаса, а Руи. Он чувствовал, как чужое тело под ним было оклеймовано чернотой и мерзкой влагой, из которой так и сочился противный аромат затхлой сырости. Чем больше части тела испытывали на себе нескончаемый поток черни, тем сильнее видоизменялись, становились откровенной слизью в сильной хватке Камиширо. Нет, он не мог больше прикасаться к изуродованной любви, которая ныне стекала с его рук и просачивалась сквозь пальцы. Но и отпустить не имел права. Это Тсукаса. Его Тсукаса. И это сон, вынуждающий подстраиваться под гадкий сюжет истории, идти до его логичной развязки или хотя бы застать кульминацию.       Темнеющее тело разлагается от черноты. Но Руи невредим. Видимо, самой судьбой было решено оставить его сожалеть о своих грязных поступках. Поступках цвета кассиса и разлагающейся любви.       Он мигом вскочил с кровати, позабыв о мирно спящем виконте рядом. Тот не проснулся, чему граф был несказанно рад.       Дальше всё пошло механически: поднялся с постели, нацепил на себя первую одежду, что попалась на глаза, взял очки и вышел из ложницы, проверив напоследок чужое дыхание. То было ровным, без грамма тревоги в звучании. Ох, как он завидовал чужому сладкому сну. А ведь и знать не мог, что подобное спокойствие ужасно редко снисходит до виконта.       Прохладный ещё ночной воздух снял с Руи последние нотки сна. Те и не пытались как-то задержаться, видимо, чувствуя состояние хозяина. А он думал. Думал о многом, ушедши в одинокое место подальше от всех. Им стал балкон из его комнаты, выходящий на необустроенный участок сада, заросший жёсткой лозой и сотней иголок, и напоминавший о всех тяжёлых днях его жизни. Аллегорично и весьма забавно находить свою схожесть с тем диковатым местом. Потому, наверное, и не хотелось его оборудовать. А невзгод то немало. Весьма немало. Начиная с ранней потери матери и заканчивая недавней смертью отца. Да, он остался совсем один в свои годы, едва ушедшие за двадцать. Но в этом ничего страшного не было: он привык к бесконечному одиночеству, напоминавшему о единственной цели в жизни — найти свою астру. И он нашёл. Тот мальчик, что однажды засиял так ярко, возник перед ним вновь и озарил всю его тёмную пугающую натуру звенящим теплом.       Его плеча коснулась рука. От инородного ощущения Руи рефлекторно повернулся, но вмиг встретился с пустотой.       — И не скучно тебе тут совсем одному?       Нет, это ощущение на своём плече не было фантомным. Рядом с ним на ледяное ограждение балкона опёрся Тенма, радостно улыбаясь. Видимо, все страхи насчёт последствий их ночи оказались напрасны. Даже наоборот: его взгляд стал поразительно сладок и нежен.       — Возможно. Но с тобой будет намного лучше.       Они постояли некоторое время, наслаждаясь спокойной атмосферой, о которой и мечтать было страшно, глядели в пляшущую искрами светящуюся тишь. Но времени прошло достаточно с чужого пробуждения. Тсукаса сладко зевнул и опустил свою голову на чужое плечо, приблизившись ещё.       — Чего проснулся?       — Да так... почувствовал, что тебя нет рядом и неожиданно настиг кошмар. Можешь представить?       Ответ пронзил воздух не сразу. Он сначала застрял где-то в горле, вырисовывая внутри болезненные круги, а затем всё-таки разразился громом в тишине.       — Могу.       Тсукаса от этого лишь хмыкнул. Правда, после, казалось бы, не шибко бурной реакции, чужая рука обвилась вокруг плеча графа, некрепко закрепилась за ночную ткань из-за упадка сил. А ведь если присмотреться к лицу виконта, можно было обнаружить полусухие дорожки слёз у щёк. От этого вида разрывалось сердце. Вдребезги крошилось в осознании, что он оставил своего благоверного в собственных покоях в полном одиночестве, пусть и на пустяковый промежуток времени. Когда, казалось бы, из-за такой мелочи, но они должны оставаться вместе во что бы то ни стало, их что-то разделило вновь.       — А ты женишься на мне? Ну то есть... вышел бы за меня, если бы это было возможно?       Столь красноречивый вопрос казался на редкость глупым в их то ситуации. Обычно, стоило мужчине лишить невинности девушки — он делал ей предложение как знак готовности взять на себя ответственность за совершенный грех. Их ситуации иная, а что в ней делать не знал никто. Это был порыв чувств и аромат вседозволенности. И по-хорошему надо бы взять на себя ответственность, рассказать всем и вся об их связи, если, конечно, они хотят полного краха своих жизней. Бедный виконт не переживёт и одного дня, узнай его семья о таком горе от единственного наследника, а вот Камиширо... у него были свои причины.       Но говорить в лицо такую колкую правду, больше похожую на надоедливую констатацию всеми известных правил, выходило излишне грубо. Ранить чужую душу, что итак была измучена множеством проблем, не хотелось.       — Конечно, при первой же возможности обвенчаемся. Всё сделаем по правилам, как у нормальных.       Он будто бы не поверил этим сладким речам, отдающим горечью на нёбе у их несчастного автора, да и как можно, если они живут в таком жестоком мире? Этот ответ не сделал лучше, лишь сильнее выжал из виконта измученную улыбку и направил взгляд подальше от чужого лика. Вглядываться в него казалось чем-то постыдным. Хотелось провести ещё хоть немного спокойного времени без нападков неловкости и злости на самих себя и мир, но вышло боком. На балкон тихо прошелестела ночным платьем статная фигура, поставив влюблённых в неловкое положение. Тсукасе от этих шагов пришлось испуганно отпрыгнуть от Камиширо, который выглядел безликим лишь при одном взгляде на графиню.       — Прошу меня простить за столь внезапный визит. Граф, я по вашу душу.       Тому оставалось лишь томно вздохнуть и развернуться окончательно к гостье. Захотелось взять Тенму за руку, что не имело под собой никакой логики. К сожалению, то было чисто интуитивное желание не отдавать желаемое никому и оберегать в своих надёжных руках.       — А дело не терпит отлагательства до утра?       — Не думаю, но я буквально перекинусь с вами парой слов и уйду к себе, — дама повернула голову с Камиширо на Тенму, который пусть и был бельмом на глазу, но держался крепко. Да руки у того дрожали, видимо, в желании схватиться за графа и не пускать его ни на какие ночные разговоры. "Бедняжка", — так и вырывалось из её уст это ругательство, глядя на такое потрёпанное существо.       — Да, определённо в нём что-то есть... что-то есть... идёмте, граф.       Стоило коснуться чужого плеча, как затемнённая фигура двинулась, будто и не имела ныне права на своеволие, а лишь на одно строгое послушание. Тсукаса было поднял руку, чтобы всё-таки ухватиться за плечо в попытке остановить, но лишь одёрнул себя. Не его выбрали и оставалось лишь смириться, что ледяной ветер всё также будет трепать его распущенные волосы на ветру и шептать грязную правду про своего суженного. Оставалось гадать, что же значили слова графини в его адрес и провожать графа, с нескрываемой печалью. В этот момент он казался не чем-то смелым и неподвластным ничьим законам, а лишь дополнением к этой статной даме. Тенью, которая вынуждена выбрать своего такого же тёмного хозяина, а не свой собственный путь. Тень, что даже не обернётся на прощание, а лишь молча последует по накатанной.       Стоило им войти обратно в покои, как Шизуку не упустила возможность задать колкий вопрос, от которого у обоих болела голова продолжительное время.       — Мне понятна твоя одержимость этим мальцом, но забыть о нашем давнишнем договоре не могу только из-за него. Я жду твоего ответа много дней, пишу постоянно батюшке, что наша свадьба скоро состоится, но дело не движется. Долго ли ты будешь отнекиваться от своей части договора?       — Шизуку, прошу, дай мне время. Совсем немного, я просто... собираюсь с силами рассказать Тсукасе обо всём.       Смотреть на издыхающего от нехватки воздуха в тёмной комнате Камиширо было невыносимо. Его постоянно усталое лицо с западающими глазами и вялыми руками. Хотелось треснуть тому по голове, да периодически мужчину становилось жалко от количества работы у того. Кому как не Шизуку следовало бы поддерживать во всём своего жениха, да терпения на него не хватало. И как его только виконт выносит?       — Я не хочу слышать отговорки. Мне нужна свадьба, официальный брак и наследство. Пируй со своим ненаглядным сколько душа лежит, но отговорок мне не лепи. Пора бы отдать долг за дважды проделанную мной работу.       Дева ушла, а на душе легче не стало. Она унесла с собой последние силы, ведь самое коварное, что та могла сделать, так это надавить на две такие отвратительные темы для Камиширо, что комок кислой слизи подступал к дыхательным путям лишь от воспоминаний о них. Ноги сами собой потянулись вниз к земле, усталое тело осело на полу, хватаясь то за голову, то за шею. Чёртов разговор, чёртов договор и страх. Да будь проклят он, решивший обыграть весь мир и самого себя, сделавшись главной фигурой на шахматной доске. Но игнорировать помехи не получалось, они всё сильнее капали на мозг своим шипучим ядом и растворяли извилины, оставляя в голове соблазнительный простор для тумана и тревог. Надо придумать план, пока не стало совсем худо.       В детстве матушка рассказывала Тсукасе историю про маленькую снежинку, которая потеряла свою жизнь от большой любви к людям. Мечтая обрести дом, в котором она сможет быть частью большой дружной семьи, она не заметила, как её лучики стали тлеть, а блеск — исчезать. Она разлагалась на руке маленького мальчика, полюбившего эту снежинку всей своей душой, их разговоры слышал каждый ребёнок королевства и даже за его пределами.       И вот каков конец этой истории: снежинка медленно истлела на руке мальчишки. Тот плакал, извинялся и клялся её оберегать от любых напастей, лишь бы та вернулась назад, но было поздно. Малышка не слышала ребёнка, не могла ответить ему своим былым озорным солнечным зайчиком на ладони или движением лучика. Жизнь прекратилась у одного, стоило второму пренебречь своей любовью.       Стоя на том же самом балконе, свесив голову и позволив холодному ветру играть со своими пушистыми длинными волосами, Тсукаса гадал, почему же у этой детской сказки такой печальный конец. Зачем же детям преподносить всю суровую правду любви в столь юном возрасте? Вспомнить его детство, после этой истории Тенма не мог брать снежинки в руки и много плакал, если те попадали на его одежду, а затем исчезали. Он считал себя виноватым в их смерти, убийцей маленьких чистейших искр любви, пусть это и было выдумкой его матери.       Годы шли, а сказка всё также глубоко сидит в его чреве, не позволяет общественным нормам испытывать на прочность его жизненные ориентиры.       Но вот мысли прервались хлопком балконной двери. Видимо, Руи вошёл спустя время обратно, вспомнив про мёрзнущего парня на улице. Но вопреки наивным ожиданиям, к возлюбленному не поспешил. Пришлось Тсукасе самому обернуться, чтобы заметить скромную тень позади него. Скромную, зажатую и не видящую ни капли хорошего в этой пропитанной грязью и болью жизни. Просто очередная ложка дёгтя на дне этого пустого колодца.       А в его голове было только проклятье самого себя, и то тихое, чтобы не дай бог не сбылось; опыт с магией теперь держит его в страхе. Но куда же без пустого обещания всё рассказать парню, без которого свет не мил ныне. Ведь за этим он и пришёл сюда, верно?       "Скорее, надо изложить все свои мысли и чувства. Прямо сейчас, да, нельзя медлить, пока силы есть, пока они не исчезли окончательно. Нельзя больше молчать, когда сварливая невеста так давит."       — Почему не идёшь ко мне, аль стал я противен тебе после ночи?       Не этого ожидал Камиширо от своего возлюбленного, не таких жестоких, бьющих по сознанию, слов. Неужели со стороны его действия таковыми и выглядят? Стоило осилиться поднять глаза, как вопросов и не осталось: этих несчастных глаз, с которых вот-вот сорвутся слёзы при любом ответе и горькой, но такой нежной улыбке, будто та была сделана из самых лучших роз страны, было достаточно. Достаточно для того чтобы сделать два тяжёлых шага вперёд и рухнуть в чужие объятия, не разделяя больше своего тела и тела возлюбленного. Их сплетение осталось надолго, казалось, после этой ночи и не имело неровных краёв, за которые можно зацепиться и разорвать эту прочную связь.       — Мой милый, как ты мог о таком подумать? Ведь у меня нет никого важнее тебя...       Эта долгая фраза от неспешного, тяжелого повествования — почти шёпот, почти слёзная молитва. Что же этот юноша творит с ним, какую магию использует, раз сам Камиширо не мог удержать своих слёз, видя град из чужих очей?       — Я и не знаю, как чувствовать себя после всего, что произошло между нами.       — Прошу, прошу, просто скажи, ты ли был со мной этой ночью? Не в бреду ли ты был, деля со мной ложе и не врёшь ли о своей больной искренности? Такой же больной как и я сам.       Руки на талии виконта сжались в разы сильнее. Видимо, сдержанность — штука суровая. Сколько не скрывайся за масками постоянного спокойствия, живыми чувствами обделён не будешь. Они будут копиться нервным комом и распутываться в самый неподходящий момент, когда руки уже не могут держать весь груз.       Тсукаса и не мог не почувствовать чужой печали, как и скрыть свою. Что же он мог подумать другого, когда его возлюбленный играется с ним как с хрустальной куклой в "горячо, холодно", а потом с ворохом мыслей отправляет в пристанище ужаса и теней. Даже сейчас, когда тот ушел с дамой, Тенма остался один. Один на долгое время, как и раньше в этом особняке. Всё время он был гостем, всё время окружим Камиширо, но в самые нужные моменты ему предпочитали кого-то другого. Его невеста Шизуку — страшный сон для него. Человек, к которому Руи постоянно уходит и возвращается ещё мрачнее чем был.       — Конечно, помню всё. В этот раз я помню каждый жест и ваш взгляд, каждый свой вздох и шёпот.       — Ах, какое счастье... Ты не можешь представить, как меня это волнует.       — Скажи, от чего ваши частые визиты с Шизуку? Не уж то нравишься ты ей и пользуешься нами обоими, иль есть причина пострашней?       Он понял. Понял всё. Уставшие глаза вмиг потеряли мутную пелену от слёз и раскрылись в ужасе. Не уж то все попытки скрыть от него его страшный позор бессмысленны? Та роковая встреча на выходе из комнаты Шизуку, недавний вынужденный разговор и их жизни под одной крышей стали такой большой причиной для сомнений. Такой громадной, что граф и не придавал этому значения.       Слабая дрожь в теле прекратилась напрасно. Всё тело замерло в ужасном страхе за свою мелкую душонку и ту кроху пленительных отношений, к которым они пришли сиюминутно. И что ж теперь придумывать, когда всё тело на грани смертельного обморока или чахотки, а разум так просит спасение извне?       — И как давно ты догадался?       — Пройдёмте внутрь, пожалуйста, мне холодно.