180 дней с тобой

«Это и есть любовь? Когда ты хочешь дышать только тем, что выдыхает он, когда ваши губы скользят друг о друга» Эвтида Оулдридж

Эва

🎶 Zaykor — impossible

Я прижималась к Амену, дышала в его плечо, слушая сбивчивое отстукивание сердца. Он был таким… милым? Обычно Холанд был похож на смерч, постоянно меняющий вектор, — внезапный и непредсказуемый. Я думала о нашем первом разе задолго до того, как он произошел. Невинные и шутливые заигрывания всегда перерастали в нечто большее, что мы не могли контролировать. Его прикосновения, даже самые безобидные и мимолетные, вызывали во мне не только желание и смущение, но и какой-то дикий азарт. Мне хотелось позволить больше и делать больше. Хотелось довести его. Такова природа наших отношений, какими бы они ни были. Он доводит меня, а я — его, и мы движемся вместе. И тем не менее Амен делал для меня гораздо больше, чем я для него. Я водила пальцами по татуировке на плече, думая, как же его удивить. Как удивить Холанда? Чем? Он с ног до головы пропитан машинным маслом и драйвом, он любит скорость и не умеет по-другому… Может, показать ему машину мамы? Если отец узнает — больше никогда не поверит мне. Но его с Ником нет и не будет в ближайшее время, а Дорота и носа не высунет на улицу, если её чем-нибудь озадачить. Да? Нет? — Чего задумалась, принцесса? — он приподнялся на локтях и ухмыльнулся, накручивая на палец выцветшую фиолетовую прядь. Да? Да. — Амен, ты всё ещё хочешь сбежать от Дороты? Он вскинул брови, улыбнулся шире. — Что задумала? — Хочу тебе кое-что показать. Это впечатлит тебя. — М-м-м… — Амен сощурился так, как умел только он, перевернул меня и усадил сверху. Я схватилась за одеяло, потянула на себя, чтобы прикрыться. Он положил руки на бёдра, повёл выше, выше, выше; ладони забрались под одеяло, пересчитывая рёбра. Я уже стала сомневаться, что захочу выйти из своей комнаты, но больше переживала за Дороту. Нам снова придётся её запереть… — И что покажешь? Что может впечатлить ещё больше, чем твой вид, когда сидишь сверху? — Амен… — выдохнула я, кусая губы изнутри. — Шучу. Ты со всех сторон хороша. Холанд добрался до груди, обвёл большими пальцами под полушариями, приподнял, слегка сжал. Господи, что он делает… Я заёрзала, чувствуя, как окрепшие мурашки спускаются к низу живота возбуждением. Он не отводил взгляда, держал зрительный контакт, аккуратно кружа по ореолам. — Я вижу тебя, маленькая. Хоть прикрывайся, хоть нет. Он усадил меня выше, толчок, переворот — я снова оказалась на лопатках. Без одеяла и мыслей, с которыми начала разговор. Под жадным взглядом Холанда сердце забилось быстрее, возвращая меня к моменту, когда он был во мне. Щёки мгновенно залились жаром. — Я… Я хотела сказать… — промямлила я и невольно раскрыла рот шире, когда его лицо приблизилось к моему. — Что? — спросил он, вскользь касаясь языком моих губ. — Говори, я слушаю. Амен слизывал слова с губ и проникал языком в рот, проталкивая поглубже всё, что я собиралась сказать. Я терялась рядом с ним, краснела, дрожала от ощущений, распирающих моё тело. Это и есть любовь? Когда ты хочешь дышать только тем, что выдыхает он, когда ваши губы скользят друг о друга. Холанд тёрся об меня, целовал шею, ключицы, а потом возвращался к лицу, позволяя и мне наконец поцеловать его. Мы будто соревновались, не контролируя ни эмоций, ни действий. Следы от моего языка блестели на его груди и шее, я бы съела его, съела точно — хватило бы зубов. Но я и дня не проживу без Амена Холанда. Он перенял мой азарт и завёлся быстрее, чем его BMW. Резко перевернул меня на живот, смахнул волосы с плеч и прижался губами, чередуя поцелуи с мягкими покусываниями. Я чувствовала, как его зубы скользят по коже, как член трётся о ягодицы, опускается ниже. Господи Боже. Я зарылась лицом в простынь, подняла таз, ощущая, как он проникает между бёдер и двигается, томно дыша за моей спиной. Войди же. Но Холанд медлил, беспощадно размазывая головкой смазку вокруг… Скользнув рукой под грудью, он приподнял меня и прижал к своему торсу, шепча на ухо: — Хочу трахнуть тебя так, чтоб сил не осталось. — Какой ты хам… — протянула я, откидывая голову на его плечо. — Чего ещё хочешь? — Всю тебя хочу, маленькая. Я бы жил вот так, не вынимая члена… Смотрел на тебя, дышал, терпел твои загоны. Холанд шептал на ухо, двигал тазом медленно и мучительно, вгоняя меня в какой-то транс. Язык высох от частого дыхания, а внизу мокло — я текла от его признаний, простых и немного похабных, но так выражать свои чувства мог только он. Он завёл руку между моих ног, другой обнял за плечи, ладонь легла на шею, сначала поглаживая, затем сжала. Я заскулила и вжалась в его торс, вымаливая движениями таза продолжения. — Эвтида? — в дверь постучала Дорота, вмиг разгоняя сердце до тремора в пальцах. — Мисс, всё хорошо? Амен поймал мой испуганный взгляд и подмигнул. Дурачина. Я села и скомкала одеяло на груди, быстро отвечая: — Всё хорошо, не беспокойся. — Точно? — спросила она, опуская дверную ручку. — Да! Не заходи! — встрепенулась я, быстро прикрыв Амена. Он сидел, раскинув ноги, гладил меня по бёдрам и ухмылялся. — Ты совсем? — шикнула я. — Холанд, если Дорота тебя увидит в таком виде… — Почему не заходить, мисс? — Можешь зайти, Дорота, — крикнул Амен, поднимаясь с постели. — Но я не советую. — Сдурел?! Я хрипела от смеха, чувствуя, как щёки горят от стыда. Ненормальный, просто чокнутый. Он даже не прикрылся, дошёл до ванной комнаты и упёрся плечом в косяк: — Думаешь, подождать, пока войдёт? Чтоб в следующий раз точно носа не сунула. — Уйди уже! — пробормотала я, растирая ладонями лицо.

***

Дорота больше не стучалась. Конечно, она всё поняла благодаря Холанду. Поняла бы и без его дозволения войти, но если бы действительно открыла дверь — бессонница стала бы посещать её чаще обычного. Она накрыла стол в гостиной и спряталась в своей комнате, так и не показав своего маленького вздёрнутого носика. Бедная. Но может, оно и к лучшему? Мы не сможем прятаться за углами вечно. По мере сближения с Аменом это становилось всё сложнее, а запирать Дороту или спаивать сонными травками просто бесчестно. Так она непременно доложит всё отцу, и лучше, если это произойдёт сейчас, пока он далеко и есть время свыкнуться с мыслью, что его дочь встречается с сорвиголовой. Но ведь когда-то и его родители свыклись... Мама была далеко не тихоней. Она выросла за городом, лазала по деревьям в период сбора урожая, купалась в речке голышом и катала домашнюю скотину в тачке наперегонки с такими же сорванцами, как она сама. Она всегда была энергичной и не стеснялась ни перед кем, даже перед родителями Томаса, рассказывая о своих приключениях. Конечно, дедушка с бабушкой хотели ему партию, соответствующую их статусу. Какое-то время даже противились их союзу, но в итоге приняли и смирились. Папа сам побывал в моей шкуре, так почему я должна бояться его реакции? Да и выбора у него, в общем-то, нет. Я всё равно перееду, как только смогу передвигаться без костылей, и тогда ему не придётся делать вид, что хамское поведение Холанда можно считать приемлемым. Я смотрела на Амена, лёгкой походкой преодолевающего расстояние от гостиной до входной двери. Он такой — с резковатыми шуточками, с эмоциями без фильтров и сердцем наружу. Просто Амен Холанд. — Ну что ты там, черепашка? — он прислонился к дверному косяку, скрещивая руки на груди. — Что хотела показать? — Покажу, если не будешь так бежать. — Я стимулирую тебя, — ухмыльнулся он и приобнял меня, когда я подошла ближе. — Себя простимулируй идти помедленнее. — Можем вообще остаться здесь, — рука Амена скользнула по талии вниз, сжала бедро. — Я же сказал, что и так впечатлён за сегодня. Я шлёпнула его по руке, сдерживая улыбку. — Будешь ехидничать — лишишься возможности посмотреть на что-то более впечатляющее, чем мой вид снизу. Холанд отмахнулся и закатил глаза, будто его и правда больше ничем не удивить. Но я надеялась, что это не так. Мы вышли из дома и пошли к гаражу. Он шёл, а я ковыляла следом, выслушивая о странностях моего отца. Амен причитал: — Зачем Томасу гараж, если он ездит на тачке так же, как я хожу пешком? Ещё и в конце участка построил… пиздец, да он пока дойдёт, все конференции закончатся. — Он обернулся и выгнул бровь: — Ну, мелкая? Я пыталась догнать Амена, но его шаг был в два раза длиннее моего — он делал один, я два, ещё и с костылями в руках. На коляске было быстрее и без гримас, которые я едва сдерживала после пройденного пути, но теперь я сама не могла себе позволить сесть в неё. Не после того, как встала на ноги. Ещё четыре месяца назад казалось, что это невозможно. Я не могла и пальцем пошевелить, не говоря о том, чтобы самостоятельно принять вертикальное положение, — любые попытки заканчивались истерикой, слезами и болью. Не только моими. Я доводила до слёз Дороту, выгоняя из комнаты. Доводила папу, вынуждая повышать на меня голос. Он видел, что мне невыносимо смотреть на всех снизу вверх, но даже не догадывался, что помимо проблем с ногами, у меня ещё и проблемы с головой. Кто станет гоняться в тёмное время суток неизвестно с кем, зная, что потешить своё эго можно только ценой репутации семьи? Я могла уничтожить всё. Увидев проблесковые маячки, перед глазами красной строкой промчался заголовок из утренних новостей: «Дочь всеми известного геолога и инвестора Томаса Оулдриджа попала в аварию и чудом не погибла. Что же это: зловещий рок, настигший его семью спустя десять лет, или случайность?» Я помню, как свернула с маршрута и стала петлять по малоосвещённым улицам Бостона, лишь бы оторваться от надоедливого ублюдка и больше не привлекать внимания полицейских. Я бы всё отдала, чтобы в тот момент смогла остановиться, притаиться в тёмном переулке и закончить бессмысленную игру в догонялки, но я не смогла. Я думала о маме и вспоминала, как мы мчались по никудышной пригородной дороге, а за нами стелились клубы пыли. В тот момент все уже знали, кто стал виновником торжества — Стейси Оулдридж в родных краях. В момент, когда стрелка спидометра завалилась набок, я кожей ощущала её присутствие. Её широкую улыбку и смех, заполняющий салон автомобиля. И поплатилась за это. Из-за чёртового ублюдка. После аварии каждую ночь спину будто пронзали тысячи игл, а у меня даже не было сил, чтобы повернуться на бок. Не было сил ни на что. Даже сейчас, спустя четыре месяца, мышцы болели и ныли, когда я проводила на ногах больше, чем следовало… Но это лучшее, что со мной случилось после Холанда. И даже это — его заслуга. Я моргнула несколько раз, когда он обратился ко мне снова: — Не, мелкая, так не пойдёт. Он подошёл, взял костыли в одну руку, присел и закинул меня на плечо, придерживая другой под коленями. Я хрипнула от неожиданности и уперлась руками в спину, возмущаясь: — Это лишнее! Я бы дошла! — Ага, лет через триста? Я буду стар, немощен, и не только член до колен будет, но и яйца придётся подпинывать при ходьбе. — Подарю тебе мешочек на день рождения, — рассмеялась я, глядя на его ноги и представляя, как он будет ими пинать свои причиндалы. — Я тебе тоже, — усмехнулся он, возвращая меня в вертикальное положение. — Даже два. Для левой и правой. Я проследила за его взглядом, остановившемся на моей груди. Неисправимый хам. Мы вошли в гараж, своим видом напоминавший станцию Холанда, но поменьше. Машины были припаркованы в ряд вдоль стены. За машиной отца стоял минивэн, дальше кроссовер, на котором Николас и Дорота ездили за покупками. Все они были одной марки — Mercedes. Амен прошёл вдоль них, даже не задерживая взгляда, и остановился у следующей машины, скрытой под чёрным пыльником. — Твоя? Я отрицательно мотнула головой и кивком указала на ту, что стояла в самом конце, тоже накрытая чехлом. — Моя там. Но мы здесь не из-за неё. Последний раз я прикасалась к машине мамы полгода назад. Я взялась за край ткани, потянула на себя, свободной рукой прикрывая рот и нос. Амен взялся с другой стороны и присвистнул до того, как чехол оказался на земле: — Да ну нахрен… Это же E46! Я не понимала, что он имел в виду, но по округлившимся глазам стало ясно — он в восторге, даже несмотря на то, что машина была ярко-малинового цвета. — Папа хотел утилизировать её после аварии, но мои слёзы убедили его восстановить и оставить машину здесь, при условии, что я не буду на ней кататься, — объяснила я, делая шаг в сторону, пока Холанд кружил у машины, как квочка. — Эта малышка дважды выигрывала «24 часа Нюрбургринга», а в 2001 году выиграла American Le Mans Series в классе GT, — сказал он, нервно взъерошив волосы на затылке. — Ты хоть знала, на чём ездила? — Говорю же, не я. Отец пригнал её под роддом в качестве подарка для моей мамы, — ответила я и улыбнулась, вспоминая, как папа потом рассказывал о том дне. Мама показала ему меня, а потом открыла окно и почти перевалилась через раму, выкрикивая признания в любви и плача от счастья. Папа тоже плакал, увидев меня. Она исполнила его мечту, а он — её. Взгляд Амена метался от меня к машине. Он переступал с ноги на ногу, с забавной частотой запуская пальцы в волосы. — Ты обещала не кататься на ней… — А ты нет, — улыбнулась я и кивнула на машину. — Ключ в бардачке.

Амен

🎶 John Summit — focus

Я смотрел на Эвтиду, пытаясь не завизжать, как девка. Чувство распирания расползлось внутри, и казалось, что грудная клетка вот-вот лопнет. BMW, мать её, Е46! Легенда стояла передо мной без единого намёка на коррозию. Я понял, что её восстановили после аварии, но этой машине было не меньше двадцати лет, а выглядела она так, будто её только что пригнали из салона. Я бы сам родил, если бы существовал хоть один шанс стать обладателем этой малышки. Эва смотрела на меня, опираясь о капот с ехидной улыбкой. Я выгнул бровь: — В ней четыреста лошадей, ты уверена? — уточнил я. У самого уже руки тряслись от возбуждения. — Уверена, если ты уверен. Больше слов и не надо. Я открыл дверь и почти прыжком уселся на водительское сиденье, вдохнул глубже, откинул голову. Салон пах новизной и дорогой кожей, скрипящей под моей задницей. Я ёрзал и осматривался, глотая нервные восторженные смешки. Мать Эвы гоняла на легендарной тачке. Она стала флагманом в гоночной индустрии. Самая выносливая, обтекаемая и красивая машина из всех, что я видел. И я мог на ней прокатиться. Не сдохнуть бы от счастья на каком-нибудь повороте. — Холанд, ты от восторга язык проглотил? — рассмеялась Эва, заглядывая в окно. — Знаешь, твоё молчание раздражает даже больше, чем когда ты начинаешь шутить. Я усмехнулся и вставил ключ в зажигание, повернул. Через пару попыток салон наполнился тихим мурчанием мотора, почти таким же приятным, как постанывания Эвы. Я выкрутил руль, выехал и открыл ей дверь с пассажирской стороны. — А прогреть? — удивилась она, плюхаясь на сиденье и с облегчением вытягивая ноги. — На улице уже прохладно. — Движок не нужно греть по десять минут, мелкая, — сказал я, медленно выезжая из гаража. — Масло греется, а толку ноль. Лучше проехаться по территории на низких оборотах. Эвтида сделала вид, что поняла, и кивнула, пристёгивая ремень безопасности. Я выехал за пределы территории и влился в поток машин, гул моторов смешался с прочими звуками. Теперь я снова ощущал себя частью огромного механизма, приводящего Бостон в движение. Днём здесь не разогнаться. И задницу негде притулить, чтобы перекусить. — Куда едем? — спросил я у Эвы, останавливаясь на очередном светофоре. Она пожала плечами. — Давай по-твоему.

***

🎶 A silent film — paralysed

Я гнал машину к ближайшему выезду из Бостона. Там, куда я собирался её отвезти, не было ни камер, ни городского шума — деревца да опавшие листочки. Путь к тому месту я хорошо знал. Дорога у небольшого предгорья извилистая и широкая, а за ней — пляж — идеальное место, где Эва сможет пялиться в окно и чуть-чуть прокричаться, когда мы будем входить в повороты. Я не раз забирался в её инстаграм и смотрел фотки, сделанные где-то на природе, и совсем реже — в каких-то кафе. Ей должно понравиться. Выехав за город, я выжал газ, и мир за окном превратился в однородную массу. Взгляд Эвы метнулся к приборной панели, когда стрелка спидометра перевалилась на противоположную сторону. 150–160–170. Воздух не препятствовал, а расступался, обтекая линии самой легендарной машины, и мне казалось, что мы не едем — летим над землёй с такой скоростью, что нет сил остановиться. Коробка моментально переключала передачи, даже не давая ощутить момент, когда двигатель начнёт сопротивляться. А я просто смотрел на дорогу, сжимал руль и улыбался как ненормальный. Лавировал в редеющем потоке машин, и когда впереди показался свободный участок, выжал педаль в пол. — Холанд! Холанд, мы так убьёмся! — кричала Эва, глядя на то, как быстро меняются цифры на спидометре. Когда стрелка легла у последней отсечки, время остановилось. Вид за моим окном смешался в буро-оранжевую жижу, а с другой стороны — синяя гладь залива, разбросавшая солнечных зайчиков по волосам Эвы. Она молча смотрела в окно, вцепившись руками в ремень безопасности. Моя храбрая принцесса уже не кричала и не ругалась, просто перевела фокус, позволяя мне фанатеть от происходящего. Но я убрал ногу с газа. Обороты упали, деревья и скалистые выступы постепенно приобрели форму и чёткий цвет. Но не вид и возможность выпустить пар привели меня сюда. А она. Я скосился на Эву, взял её руку и переплёл пальцы, поглаживая костяшки. Успокаивать словами бессмысленно — я не умел и не знал, как. Она подняла взгляд и поднесла мою руку к губам, поцеловала, потёрлась щекой. — Мне уже не страшно. — Когда ты замолкаешь, Эва, страшно становится мне, — ухмыльнулся я. Она рассмеялась и слегка оттянула ремень, подбираясь поближе. А я ведь и не думал шутить. Молчит — значит, думает. И думает о том, что не хочет обсуждать со мной. Разве было что-то, что в итоге она не рассказала? Может, что-то личное, связанное с мамой? Если бы Фил или Мэгги умерли, мне бы не хотелось лишний раз об этом говорить — скорбь не выгнать из черепушки, если сказать о ней вслух. И я не стал заставлять. Приунывшая мелкая расслабилась, прижавшись щекой к моему плечу, выводила какие-то узоры по руке, лежащей на селекторе, и смотрела вдаль. Мы ехали около получаса или больше. Я потерял счёт времени, перестал гнать и откинулся на сиденье. Сам не помню, когда последний раз не стремился кого-то обогнать. Наверное, в день, когда мы с Эвтидой возвращались в Амстердам после лыжной гонки. Давно я не отрывался, не палил резину на дорогах. Столько гонок пропустил. На такой машине весь интерес к выигрышу улетучился бы — она быстрее 99% тех, что участвовали в ночных заездах вместе со мной. Но что ещё она может выдать? Я отключил стабилизацию и мельком глянул на Эву. Короткий тык пальца, естественно, не ушёл от её внимания. Как иначе? Она вдруг села нормально и фыркнула: — Холанд, что ты задумал? — Ничего. — Я всё видела. Ты отключил стабилизацию. Мы приближались к знакомому повороту, и я точно знал, что Эва догадывается, для чего я это сделал. Она оживилась, недоверчивый взгляд сфокусировался на моём лице. А я жевал ухмылку с сосредоточенным видом, пытаясь не заржать. — Не отключал. — Отключил! — Хорошо, — выдохнул я, ухмыляясь. — Я отключил её. У поворота я выжал газ, свернул и отпустил педаль, дёргая ручник. — Твою мать, Холанд! — выкрикнула Эва и выставила правую ногу, будто пытаясь оттормозиться. Старая резина заскользила по асфальту, теряя сцепление. Наши взгляды пересеклись в момент поворота, и Эвтида загудела от восторга. Её визг слился со свистом шин, я смотрел на неё, а она, закрыв глаза, запрокинула голову. — Не жмурься, мелкая, всё пропустишь, — крикнул я, выворачивая руль в обратную сторону. Я петлял по поворотам, а машина мгновенно отзывалась на манипуляции, слушалась, была частью меня, будто предугадывая каждое движение. Мы нырнули под купол из золотистых крон, опавшие листья кубарем волочились за колёсами, кружились в воздухе и разлетались в разные стороны. В городе такого не увидеть, но Эва, кажется, совсем не впечатлилась. Она смотрела на меня. На руки, на лицо, ловила взглядом каждое движение и улыбалась, как дурочка. — Не смотри так, — усмехнулся я, скосившись на неё. — Иначе подумаю, что влюбилась. — Кажется, по уши. Я ждал очередной финт словами, отмазку, шлепок по плечу — что угодно. Но два слова прозвучали так искренне, что я за малым не пропустил поворот. Влюблена. Я не сомневался ни на секунду, но чтобы произнести это вслух, она должна была быть уверена в своих словах. Я убрал ногу с газа и отвёл машину к обочине, с трудом сохраняя фокус на дороге. — А ты? — спросила она, поджимая губы и нисколько не скрывая растерянности. — Ничего не скажешь? Эва всё ещё смотрела на меня, но уже без уверенности во взгляде. Скажу, маленькая, остановиться дай. Как назло, не было безопасных участков для парковки. Я положил руку на её бедро, погладил и улыбнулся. Нелепо, видимо, раз она не улыбнулась в ответ. Поебать мне. Нужно остановиться хоть где-то. Я свернул на очередном повороте и нырнул в небольшой карман, поставил на паркинг и посмотрел, наконец, на Эву. — Я не влюблён, мелкая, — сказал я, обхватив её лицо. — Я чертовски влюблён. До чёртиков, скрежета, до смерти. Как угодно. Она взялась за мои запястья, моргнула. Зрачки вытеснили зелень радужек, расползлись по глазу, как у кота из Шрека. На меня её вид подействовал так же — никак не мог оторвать взгляда, секунду смотрел, две, и она ринулась ко мне, обнимая, целуя, забавно смеясь в промежутках. Это и есть любовь? Когда ты, болбес и придурок, готов сделать всё, чтобы она улыбнулась. Даже сказать то, что и так было понятно.

Два месяца спустя

🎶 Gangster on wheels — on the roof

Два месяца пролетели, как один день. Гребаные лучшие месяцы моей жизни, где я уже не пытался как-то назвать те чувства, которые распирали меня каждый день. Они просто были нашими. Оулдридж вернулся из командировки и сразу поговорил с Эвтидой. Подробностей я не знал, да и похер мне было. Мы уже не скрывали наши отношения, и я позволял себе зажимать Эву там, где хотел. Ник продолжал пихать мне договора, идентичные с теми, что мы подписывали раньше, но я отмахивался и быстро находил, чем заняться. Томас был не в состоянии выразить свое мнение насчёт нашего союза — слишком мягок и тактичен, чтобы убедить меня дать его дочери жить спокойно, но намекать ему никто не запрещал. Может, было бы эффективнее, если бы Оулдридж действовал через свою дочь, но и ей его недовольство было до одного места. Она почти не проводила время с семьёй, но к моей успела прикипеть и даже убедила меня встретить Рождество вместе. Я не был сторонником тусовок среди своих старпёров. Им нечего было мне рассказать, а то, что мог рассказать я — повергло бы их в шок. Праздники сопровождались мимолетными встречами, обменом подарками и причитанием Мэгги о её возрасте и важности совместного времяпровождения. Она давила на жалось, хотя понимала, что «ох» и театральный вздох не заставят меня просидеть несколько часов за игрой в Пандемию. Но Эвтида снова все сломала и выстроила по-своему, и я ей очень благодарен. Фил тогда был совсем плох — впалые щеки, зверский кашель и посеревшая кожа говорили о том, что болезнь прогрессирует. Это Рождество могло стать последним для него, и Эва придумала тематическую вечеринку в стиле Шрека. Она нарядилась Фионой, а меня заставила одеться гномом-приживалой… Купила мне колпак, красные гольфы с рисунком и теннисные шорты на два размера меньше. Мэгги была Уродливой старшей сестрой и не жаловалась, ей понравилось перевоплощение и фиолетовый наряд, который ей притащила мелкая. Но самый лучший костюм был у Фила — он был деревом. Эва вручную расписала его лицо и руки, маскируя морщины под коричневой краской. Свила из его волос гнездо, усадила туда птиц и приклеила на лицо мох. Птицы весь вечер срывались с гнезда и падали в тарелку, вгоняя меня в какой-то дикий смех. Я сразу вспоминал, как в мультфильме от пения Фионы птицу разорвало в клочья, и просто ржал без конца. А остальные ржали с меня. Двухметровый гном в коротких шортиках и гольфах до колен. Прежде Эве не удавалось меня настолько унизить, но глядя на слёзы в глазах Фила и Мэг, я смягчался. Мне так редко удавалось стать их поводом для смеха. И всё благодаря Эве.

***

Я подъехал к дому Оулдриджа, чтобы отвезти мелкую в университет. Начав передвигаться самостоятельно, она стала энергичнее и живее и стремилась всему вокруг придать какой-то яркий оттенок. Жаль, что «энергичность» не распространялась на её сборы в университет. Она могла несколько раз переодеться, переобуться и сменить стиль, прежде чем выйдет ко мне. А я ждал, вспоминая те дни, когда она была в коляске. Было куда проще — выкатил на крыльцо, закинул в машину — и всё. Я ждал пять, десять, двадцать минут. На крыльцо вышел Костнер с папкой и, сообразив, что я не собираюсь выходить из машины, подошёл сам и постучал в окно. — Мистер Холанд, рад вас видеть. Мистер Оулдридж просил передать, что нужно обновить договор. Можете зайти… — Ник, — перебил я его, усмехаясь. — Ты Томасу так и передай: я уже не работаю. И договор мне на хер не сдался. Костнер опешил и замолк, переваривая информацию. Каждый раз как в первый, честное слово. — Мистер Холанд, я понимаю, но… Так мистеру Оулдриджу спокойнее, если вы понимаете, о чём я. Конечно, я понимал. Дорота донесла Томасу не только о наших неформальных встречах, но и о том, как ночью мы прокатили на капоте Е46 пару розовых кустов. Эва сдержала обещание и не села за руль машины матери, но села на меня, пока мы катились по территории. Разве я мог устоять? — Пусть Томас наберётся смелости и сам поговорит со мной, если так переживает. А не прячется среди своих пробирок. Так ему и передай. А подписывать я ничего не буду. Костнер кивнул, поджав губы, и запахнул пальто, пряча папку под мышкой. В следующую секунду Эва выскочила на крыльцо и смерила его своим фирменным прищуром: — Николас, доброе утро. Что-то случилось? — Нет-нет, мисс. Я просто вышел поздороваться с мистером Холандом, — пробормотал он и юркнул за дверь. Эвтиде не нравились попытки обозвать наши отношения формальными ровно так же, как и мне, но если я опускал этот момент и посмеивался, то она — нет. Для Эвы это было всё равно что оскорбление, и бедолага Ник получал за это в первую очередь. Она проводила его взглядом и села в машину, по-смешному резко впечатываясь в мои губы своими. — Он опять за своё? — А ты сообразительная, — усмехнулся я и стал целовать её лицо, куда придётся. Эву всегда веселит это и расслабляет. — Всё в порядке, мелкая. В следующий раз просто собирайся быстрее, чтобы Костнер не успел выскочить на крыльцо. — Если бы ты уговорил папу починить мою машину, — парировала она, поправляя ремень безопасности, — я бы вообще сама ездила. И не пришлось бы тебе меня ждать. Починить — не проблема. Я и сам мог бы этим заняться, чтобы не напрягать Оулдриджа, а вот убедить его посадить Эву за руль — задача посложнее. Но стоит же попробовать? Поставить чип в тачку, чтобы она не могла превысить определённую скорость, и тогда Томас будет спокоен. Да и возразить ничего не сможет — стоит только надавить. — Ладно. Я займусь этим вопросом, — бросил я, выезжая на проезжую часть. — Серьёзно? — она захлопала глазами и бросилась на меня, прижимаясь щекой к лицу. — И я буду ездить за рулём? На своей машине? — Сказал же. Теперь у меня не было вариантов. Я никогда не научусь ей отказывать. Да и зачем? Я довёз Эву до университета, у выхода она снова чмокнула меня, уже не стесняясь толпы студентов, и скрылась за дверьми. В станции были дела, но теперь у самого зудело в заднице — мне не терпелось посмотреть, что за машина у мелкой и во что она её превратила.

🎶 Carter Tomorrow — box wine

Я припарковался на пятаке у дома Оулдриджей и сразу направился к гаражу. Костнер пару раз окликнул меня. Заманал, честное слово, со своими документами. — Мистер Холанд, вам что-то нужно? — залепетал он мне вслед. — Зачем вам в гараж? — Хочу глянуть на машину Эвы. Оценить объём работ. — Но мистер Оулдридж не давал распоряжений… Костнер преградил мне путь и расправил плечи, задирая нос повыше. — Ник, — рыкнул я, теряя терпение. — Чё ты мельтешишь пред глазами? Просто отойди, окей? Он встрепенулся, выпучил глаза, быстро развернулся и почти бегом направился к дому. Я покачал головой и поднял ролету. Что за люди эти богачи? Всё нужно контролировать, везде сунуть свой нос. Взять хоть Томаса, хоть Ника, хоть Джейкоба с его мамашей. И если Джейк просто дебил, а Томас — отец Эвы, и его стремление контролировать её мне понятно, то Ник — куда? Я оставил ролету поднятой, пошёл в гараж и сразу прошёл в конец, где стояла машина Эвы. Пыли на чехле было больше, чем на второй моей BMW. Я чихнул и подцепил ткань, стянул на пол и оцепенел. По тонированному лобовому расползлась паутина, бампер тёмно-фиолетового цвета всмятку. Не просто разбит — его смяло так, будто машина на полной скорости влетела в бетонный столб. Казалось, проще купить новую, чем восстановить. Как же она выжила… По кузову не было никаких опознавательных знаков, я обошёл его по кругу, обратил внимание на фирменный значок Subaru. — Subaru WRX… Хорошая машина, шальная, — пробормотал я, почесывая затылок. Сразу вспомнил, как Эва рассказывала о соперничестве с Джейком и его словах. Повторюшка… С такой же машиной. Разбитой всмятку после покатушек наперегонки. У меня мгновенно вспотели ладони. Я достал телефон, пролистал сообщения до самого низа и нашёл цепочку от модераторов гонки: «Соперник — чёрная Subaru WRX», вспомнил слова Джима: «Второго гонщика забрали с места. Твоим счастьем будет, если он не окажется сыном богатенького дяди».  Хорошо, что не дочкой, Джим. Чёрная. Чёртова чёрная Subaru. Даже если Джейк не солгал и действительно не участвовал в тот день — мне плевать. Пусть хоть правнук Кеннеди был за рулём. Главное, что не Эва. Под ногами снова почувствовалась опора, которую я успел потерять в своих мыслях. Не думай о всякой хрени, Амен. Просто восстанови эту груду металлолома и найди людей, которые смогут собрать из неё машину. Я снова обошёл вокруг, открыл дверь и сел внутрь, смахнув стеклянную крошку с сиденья. Мне даже не удалось разместить ноги в пыльном салоне, не говоря о том, чтобы нащупать педаль газа, — внутри всё было смято, покоцано. В подлокотнике лежала жвачка и куча аккуратно сложенных бумажек: смета на ТО, чеки на масло и фильтры, распечатанная страховка. Я пробежался взглядом по буквам, и сердце пропустило удар. В строке с данными о транспортном средстве был указан чёрный цвет. Я выскочил из тачки и снова осмотрел капот, присел, провёл пальцами по покорёженному металлу. На стыке у разбитой фары кожа зацепилась за шероховатое покрытие, я с трудом подцепил его и потянул вверх. Фиолетовый цвет винила сполз, обнажая чёрную заводскую краску. — Сука, — выдохнул я, запрокидывая голову. — Сука, сука, сука… Этого не может быть. Перед глазами поплыло. Ноги сами понесли меня к дому: дверь-холл-гостиная, я толкнул дверь в кабинет Оулдриджа и влетел внутрь. — Что за хуйня?! — рявкнул я, как озверевший нависая над рабочим столом. Лепечущий о чём-то Костнер вздрогнул и мгновенно попятился, глядя на Томаса. Я стал метаться у стола, как по минному полю. Не мог поверить, не хотел додумывать и ждал объяснений, но мысли шальными пулями неслись по закоулкам черепушки. Меня разрывало. — Что за хуйня, Томас? — я повторил вопрос, но тот даже бровью не повёл. Он дождался, когда Костнер закроет за собой дверь, медленно поднял взгляд и указал на кресло. — Сядь, Амен. Давай поговорим.