Танец Элоизы

      Хогвальду снился сон.       Он шёл по узкой лесной тропинке, усыпанной пожухлыми листьями и петляющей между тонкими иссушенными деревьями. В воздухе витал удушливый запах сырости и гниения.       Всё вокруг покрывала паутина.       Она струилась по земле бледными рваными комками, оплетала стволы деревьев траурными саванами и тянулась между раскинувшимися ветвями, закрывая тёмное небо полупрозрачным, узорчатым куполом из тысячи тонких нитей.       "Какой странный сон", — подумал северянин. Во-первых, он твёрдо понимал, что спит, а во-вторых, знал, куда держать путь, и знал, что должен прибыть к месту назначения как можно скорее.       Перед ним появилась преграда — кружевная стена из сотен тонких мутных паутинок. Он схватил их, желая разорвать, но на ощупь паутина оказалась горячей и неожиданно крепкой. Он поспешно отдёрнул руку, но было слишком поздно. Со звонким хрустом нити лопнули под его ладонью, впиваясь в плоть. Хрупкие, но дьявольски острые иглы осколков вонзились в ладонь, из ран обильно заструилась кровь. Торчащие осколки, напитавшись ею, слабо поблёскивали рубиновой россыпью. Небрежно оттерев кровь о рубаху, Хогвальд как мог осторожнее направился дальше. Боли он не чувствовал, только слабость в теле нарастала с каждой потерянной каплей крови, отзываясь нарастающей тяжестью при каждом шаге.       Вскоре Хогвальд вышел из зарослей и узнал наконец место, куда его привела дорога. Он вышел к особняку Андреаса.       Только теперь тот выглядел иначе, поражённый всё той же стеклянной паутиной, что захватила лес вокруг. Паутина тянулась вдоль стен толстой прозрачной сетью, поднимаясь от земли до самой крыши косыми пандусами, сплетаясь над крышей особняка в стеклянный мерцающий купол.       — Вниз, — голос, раздавшийся за спиной Хогвальда, подтолкнул его вперёд.       Он проделал тот же путь, что и днём вместе с Сигисом. Спустился по лестнице к тюремным камерам и через распахнутые ворота внутреннего бастиона прошёл к кабинету Андреаса.       Внутри здание выглядело не так, как успел запомнить Хогвальд. Исчезли следы разрухи и минувшего штурма. Сверкал лаком начищенный паркет, на столиках и тумбах блестели оставленные бокалы с остатками вина, а на сервированных столах призывно стояли серебряные чаши с фруктами и закусками. В воздухе витал лёгкий аромат миндаля и луговых цветов — это в расставленных по залам курильницах тлели ароматные благовония.       Ни пыли, ни грязи, ни обломков.       Минуту назад здесь вовсю гудел бал или пир, в воздухе до сих пор витало призрачное эхо только что стихших разговоров и смеха. Вот только людей Хогвальд не увидел, особняк Андреаса был совершенно пуст.       Проходя по мосткам площадки с камерами, Хогвальд не увидел внутри клеток пленников, но затылком ощутил, как его жадно изучают взгляды из темноты. Решётки клеток металлически поблёскивали в свете факелов, и Хогвальд был готов поклясться, что чувствует запах масла на петлях дверей. Их явно часто открывали и закрывали вновь. А ещё он был уверен, что в сквозь глухую тишину подвала слышит приглушённые женские стоны и звонкие шлепки по обнажённой плоти.       В пустоте витало чьё-то незримое, но отчётливое и чуждое присутствие. Он чувствовал, как его густо обволакивает пелена внимания, а спину буравит множество внимательных нечеловеческих глаз.       Оказавшись в том самом кабинете, где он жёг проклятые книги, северянин остановился. Вскрытая им ранее книжная полка пустовала, но от внутренней стенки шкафа струился бледный зеленоватый свет. Повинуясь чужой воле, он подошёл ближе и увидел, что стенка на запретной книжной полке отсутствует.       Кто-то гостеприимно открыл для него тщательно спрятанный тайник, в котором покоилась фигурка из зеленоватого пористого материала, напоминающего коралл. Таких поделок было много у жителей Залива Черепах, эти варвары любили вырезать из коралла чудаковатые фигурки рыб и неведомых морских тварей. Только к фигурке в тайнике приложил руку не человек. Ему показалось, что на пористой поверхности фигурки блестят капли воды, но присмотревшись он понял, что это она сама сочится влагой. Он почувствовал солёный запах затхлой морской воды, смог даже различить белые пятна засохшей соли. Фигурка довольно примитивно изображала паука с огромной, превышающей размеры тела головой, покрытой россыпью выпуклых глаз из крохотных изумрудов. Лапы паука поднимались над головой, сплетаясь в сложный завораживающий узор, оставшимися четырьмя лапами паук крепко впивался в пьедестал, вырезанный из крупного куска матового оникса. В отличии от примитивно высеченного паука, его подставка была настоящим произведением искусства. Вся она была превращена тонким резцом в скульптуру из десятков сплетенных женских тел. Хогвальд отчётливо смог различить даже мелкие детали вроде ошейников на каждой из фигур.       — Это будет отличным дополнением к моей коллекции особого искусства, — проговорил Хогвальд вслух и потянулся, чтобы взять фигурку, хотя всё внутри него кричало остановится.       Крохотные глазки пульсировали глубокой, как океан, ненавистью, а лица женщин под пятами чудовища были искажены ужасом. У твари не было лица, но его превосходство, триумф и презрение к своим рабам угадывались более чем отчетливо.       Прежде чем понять, что он делает, северянин потянулся вперёд, и его пальцы коснулись статуэтки. Влажная. Тёплая. Пульсирующая. Солёная.       Мысли и ощущения ярким снопом искр пронеслись в его голове. А то самое звериное чувство, до сих пор спасавшее его от всякой магической мерзости, взвывало внутри волком, попавшим в капкан. Он попытался отдёрнуть руку, но кровь из рассечённой о стеклянную паутину ладони уже попала на фигурку, и та ожила. Тонкие лапы обвили широкое запястье мужчины и с невероятной силой притянули к себе, сжали, впиваясь в кожу, через боль вынуждая крепче обхватить губчатую поверхность.       Хогвальд зажмурился, спешно вспоминая слова защитных заклинаний. Оживший паук покинул свой пьедестал, быстро перебирая лапами, взобрался на руку Хогвальда и обвился вокруг запястья, точно драгоценный браслет. Раздался лязг механизмов, скрытых внутри, и часть каменной стены отъехала назад и в сторону, открывая тянущийся вниз коридор. Один за другим вспыхнули вмонтированные в стены факелы, освещая уходящие вниз гладкие ступени.       Узкий коридор увлекал Хогвальда всё глубже, в гнилостную сырость и мёртвую тишину. Стены из массивных и почерневших, точно после пожара, плит покрывали древние, грубые фрески с изображениями пауков. Настолько больших, что они возвышались над крышами дворцов и куполами храмов, сжимая в лапах шпили над крышами крохотных заливающих волной своих тел площади городов. И человеческие фигурки тонули в этом членистоногом океане.       Чем глубже опускался Хогвальд, тем больше пауков он увидел. Паутина оплетала стены, скрывая фрески, её серые от пыли комья копились в углах, застилая ступени. Появились и сами пауки, сначала поодиночке, но чем ниже, тем больше их становилось, пока сплошной шевелящийся ковер не покрыл лестницу полностью, расступаясь лишь в месте, куда наступала нога Хогвальда. Коридор заполнял гул миллионов крохотных лапок. Наконец-то спуск закончился, и Хогвальд в потрясении замер, увидев огромных размеров каменный грот.       Чудовищные размеры пещеры после давящих стен узкого коридора поражали. Он и представить себе не мог, как глубоко спустился. Весь особняк Андреаса с лёгкостью мог бы поместиться внутри, если не замок Гардарики. Стены пещеры были не видны за стеной молочно-белого тумана, сталактиты, покрывающие её пол, возвышались, будто горные пики, теряясь в высоте. Хогвальд пошёл вперёд по широкой дороге из полированных каменных плит, мимо возвышающихся колон, выглядящих точно так же, как и найденная им фигурка, прямо к огромному монументу на звуки голосов и неожиданного в мрачных покоях смеха.       Дорога привела его к ступеням четырёхгранной пирамиды. На её вершине возвышался монумент, плотно окутанный клубами зеленоватого дыма, что валил из огромных жаровен у основания.       У лестницы вверх было людно.       На высоком стуле, больше похожем на переносной трон, сидел мужчина, которого Хогвальд уже видел на картинах в особняке. Хозяин особняка предпочитал два вида картин: с обнаженными женщинами и своей собственной персоной.       Андреас вальяжно расположился в кресле, закинув ноги в сапогах на спину стоящей на коленях девушки. Из одежды на ней была лишь кожаная маска, полностью скрывавшая голову, но с отверстием для рта. От стального кольца на её ошейнике к пальцам Андреаса тянулась тонкая золотая цепочка.       Вокруг мужчины на троне было множество женщин. Одни стояли на коленях вокруг трона, другие лежали у его ног. Полностью обнажённые и в коротких полупрозрачных туниках, с золотыми украшениями на запястьях, с цепочками на тонких шеях, с кольцами в носах, мочках ушей и сосках. С чистыми лицами и с броским ярким макияжем, как в самых дешёвых борделях. Среди них были блондинки, брюнетки и шатенки, лысые островитянки с тёмной, почти чёрной, кожей, покрытой племенными татуировками и пирсингом, и бледные, как мрамор, северянки с рыжими толстыми косами. Тут были разные женщины, собранные со всех концов земли, прекрасные и молодые. Сходств у них было два: все они не смели поднять глаза и все они носили ошейники.       — Здравствуй, северянин, — сказал Андреас, покачивая в ухоженных пальцах тонкую ножку винного бокала.       — Откуда знаешь? — спросил Хогвальд. Его разум дурманил дым. Перед ним сидел оживший мертвец, но этот факт ускользал от него, становясь несущественным. Всё вокруг: и огромная пещера, и монолит, и мертвец, — казалось нормальным. Да и не был Андреас похож на мертвеца: чистая, аристократически бледная кожа, чёрные волосы, собранные в конский хвост, ухоженные ногти, лёгкий аромат духов и губы, намертво замершие в сардонической надменной улыбке. Вполне живой типичный аристократ. Разве что одет по моде, минувшей лет сто назад.       — От тебя веет холодом и смертью, — улыбнулся Андреас, салютуя Хогвальду бокалом. — Люблю этот запах. И люблю ваших женщин. Они смелы и строптивы. Хороший материал, из него получаются самые лучшие рабыни.       — Ты должен быть мёртв. Очень давно, — отметил Хогвальд. — Если думаешь напугать меня — зря. Я уже видел живых мертвецов. И возвращал их обратно в грязь.       — Напугать? — удивился Андреас. — Разве так поступает гостеприимный хозяин?       — Ты сдох и больше здесь не хозяин.       — Камни стен — моя плоть, ветер, гуляющий в коридорах, — моё дыхание. Я душа этого дома, а он моё тело, — тонкие губы Андреаса изогнулись в ухмылке, и Хогвальд, как подкошенный, рухнул в появившееся за его спиной кресло. — Располагайся и наслаждайся моим гостеприимством.       Две обнажённые девушки, повинуясь непроизнесённому приказу, поднялись с колен и быстро подошли к Хогвальду. Тонкие пальцы заскользили по его плечам, умело и сильно массируя уставшую плоть.       — Я что-то видел днём. Девушку в красном платье. Твоих рук дело? — девушки ловко избавили Хогвальда от рубахи. Ловкие пальцы плавно и стремительно перебрались с плеч на грудь и живот северянина, опускаясь ниже.       — О, нет, — отмахнулся призрак. — Она — всего лишь тень моих былых ошибок. Не обращай внимания, она уже давно никому не способна причинить вред.       — Что это за место? — Хогвальд и представить себе не мог, какую усталость носил на плечах. Тревога, зародившаяся после предательства, сосала из него жизненную силу, как вампир.       Оставив подругу заниматься плечами северянина в одиночку, девушка обошла кресло, опустилась на колени и, расстегнув ремень на его брюках, стянула их до лодыжек. Член, уже напрягшийся, оказался в плену ловких пальцев, что заскользили по кривым линиям набухших вен. Оттянув крайнюю плоть, девушка жарко втянула полными губами оголившуюся головку.       — Дом. Тюрьма. Логово. Храм, — у этого места много названий на самых древних языках. — Сейчас это неважно, Хогвальд. Я хочу сделать тебе предложение. Очень хорошее предложение, судьбоносное, я бы сказал.       — Ммм… Ох, — Хогвальду надоело, как девица дразнит его, обсасывая головку. Накрыв её макушку рукой, он толкнул бёдрами навстречу, погружая член в горло. Она поперхнулась, но подавила приступ кашля и послушно задвигав головой.       — Я вижу по твоим манерам, что тебе не чуждо искусство власти, Хогвальд. Ты не из тех, кто будет пресмыкаться и довольствоваться малым, когда есть возможность взять гораздо больше, не так ли?       Хогвальд схватил стоящую за спиной девушку и усадил перед собой рядом с первой. Два языка, размазывая слюну, влажно заскользили по стоящему члену. Хогвальд удовлетворенно погладил девушек.       — Девки у тебя знатные. Но договор с мертвецом — это даже звучит хреново, Андреас.       — Не самая твоя паршивая сделка, северянин. Я слышал, Ханы настоящие дьяволы.       — Они платят золотом, — ответил Хогвальд. Одна из девушек опустилась ниже и стала обсасывать его набухшие яйца, пока вторая, хлюпая, заглатывала ствол. Предчувствуя, как приближается финал, Хогвальд откинулся на спинку кресла, позволяя девушкам делать всю работу. — А ещё, когда они спалят Гардарику, моей головы не будет на их пиках…       — Безопасность, золото, простые радости, — согласился Андреас. Одна из его рабынь опустилась к нему на колени, и рука графа скользнула под короткий подол платья. Девушка довольно выгнулась, обвив руками шею господина. — Но есть и более значимые вещи. Я бы сказал, вечные. По щедрости моего Хозяина я живу гораздо дольше, чем мне было отведено.       — Это не жизнь, а существование, — отрезал Хогвальд.       — Существование? — рассмеялся Андреас. Он стянул платье с груди девушки, выпуская на свободу сочные крупные груди. — Женщины, вино, власть! Мне вечно будет доступно всё, чего бы я ни пожелал.       — А что я получу взамен? — довольно усмехнулся Хогвальд. Он чувствовал себя просто прекрасно, готовый уже обильно разрядится во влажный старательный рот. Он уже представил, как сперма заполнит её горло, а остатки покроют милое личико.       Даже если всё происходящее не просто приятный сон, Хогвальд не собирался заключать никаких сделок. Он не верил в сказки, особенно в те, что рассказывали мертвецы. Андреас не ответил, лишь махнул ладонью, и из-за его спины вышла ослепительной красоты девушка.       Высокая, с широкими бёдрами, тонкой талией и тёмной, точно шоколад, кожей. Её красота была настолько яркой, что буквально притягивала взгляд. Гладкая кожа выглядела невероятно нежной и так и манила прикоснуться к ней, чтобы проверить, действительно ли она так же бархатиста, как кажется.       Полные чувственные губы обещали наслаждение одним своим изгибом. Её присутствие было осязаемым, словно густой сладкий аромат тропических цветов, одурманивающий и сводящий с ума. Она улыбнулась, и глаза её зелёным пламенем обожгли северянина. Есть женщины, за которых стоит убивать, этим никого не удивишь, — мужчины легко идут на убийство. Но эта женщина была другой породы — из тех, за которых стоит умереть.       Остановившись, она повернулась, бесстыдно изгибаясь и демонстрируя себя, точно товар на рынке. Легко качнула плечами, и тонкая ткань полупрозрачной туники стекла по груди и широким бёдрам к ногам, обнажая томные изгибы тела. Повернувшись спиной, она погладила бёдра, опустилась на четвереньки, изогнулась по-кошачьи и призывно качнула попкой. На жадно приоткрытых половых губах влажно блеснула капля смазки.       — Угощайся, — махнул рукой Андреас.       Обслуживающие северянина девушки спешно отползли в сторону, утирая губы. Северянин поднялся на ватные ноги, слегка покачиваясь. Подойдя к стоящей на коленях девице, он звучно шлепнул по налитой упругой ягоднице.       — Отличные у тебя девки, Андреас, но я повторю свой вопрос. Что я получу взамен?       Андреас молчал и лишь улыбался тонкими губами. Хогвальд поморщился. Как же сильно он не любил аристократию с их дурацкими ужимками, вечными недомолвками и самомнением выше Прутских гор! Ну ничего, пусть ухмыляется, сколько влезет, Хогвальд привык брать от власть имущих то, что нужно, не обращая внимания на их ужимки.       Он опустился перед оттопыренной задницей на колени, ласково поглаживая покрытую мурашками кожу. Мягкая и горячая, точно воск, она будто бы таяла от его касаний. Он двинулся к крестцу и дальше, разводя пальцами ягодицы. Наклонился ниже, жадно вдохнул пряный аромат девушки и провёл языком по отрезку кожи под крестцом, едва коснувшись напрягшегося кольца ануса. Щедро облизнув палец, он направил его к тёмной коже, слегка надавил и проник внутрь. Тугие мышцы сжали его, словно живые мягкие клещи, втягивая глубже. Девушка тяжело дышала, стискивая Хогвальда сильнее и медленно насаживалась на вонзённый в попку палец.       Большим пальцем свободной руки Хогвальд провёл по узкой розовой полоске половых губ, размахивая сочащуюся смазку. Сквозь тяжёлое ритмичное дыхание девушки прорывались тонкие тягучие стоны. Хогвальд облизнул вдруг пересохшие губы. Внутри у него пылал тугой ком дикого возбуждения. Он не чувствовал ничего подобного с тех времён, когда был безусым юнцом. Пальцы северянина легко проскользнули в девушку, растягивая мягкие податливые губы.       Уперевшись ладонями в пол и склонив голову, она двигалась навстречу рукам Хогвальда, прокручивая зад, натягивая нежную податливую плоть на его твёрдые пальцы. Тяжёлые капли смазки упали на каменные плиты, тут же испарившись, точно попали на раскалённую сковороду. Пальцы Хогвальда, стиснутые мышцами, двигались внутри, пока девушка извивалась, с громким стонами царапая пол.       — Ну же… Хватит меня дразнить, глубже. Ещё глубже, — голос у неё оказался гортанным с утробными рычащими нотками, но взведённый Хогвальд не обратил на это ни малейшего внимания.       Он одновременно вытащил пальцы из попки и вагины любовницы, за что был тут же наказан обиженным возгласом. Но долго оставаться без внимания ей не пришлось. Хогвальд взял её за бёдра, потянул на себя и одним мощным движением вошёл на всю длину члена. Едва оказавшись внутри, он ощутил силу, с которой его стиснуло горячее пульсирующее нутро. Его вторжение было встречено особенно громким протяжным сладким стоном. Девушка прогнулась в спине, упав грудью на пол. Хогвальд навис над ней и входил тяжёлыми медленными движениями, с трудом преодолевая сопротивление мышц.       — Ох… Какая тугая, — рыкнул он, с громким уханьем вминая смуглую красавицу в пол. — Как будто я первый…       — У неё все всегда первые, — Андреаса стоял напротив пары. Рядом с ним, обняв его, стояла и его любовница с обнажённой грудью. Облизывая влажные губы, она теребила набухший сосок, впиваясь пальцами в мягкую плоть молочной груди, жадно пожирая глазами Хогвальда.       По смуглой спине его любовницы катились крупные капли пота, тяжёлое дыхание выходило с хриплым свистом. Звучные, сочные шлепки плоти о плоть разносились по подземелью. Горячие тугие стенки сжимали и втягивали в себя член, не позволяя Хогвальду выйти из своей любовницы. Хогвальд чувствовал, как силы стремительно покидают его, будто бы он не трахался, а сражался.       Каждое движение давалось через силу, с трудом, хотя бешено горящее в паху желание не позволяло члену опасть, сохраняя его твёрдым и крепким, точно раскалённый металлический брусок. Своим раскалённым жезлом он плавил её изнутри, и пенящаяся на охвативших ствол половых губах смазка вскипала, струясь по бёдрам жгучими ручейками. Любовница Хогвальда забилась в конвульсиях, сжалась и взвизгнула, выгнувшись всем телом. Едва охватившая её волна схлынула, как её накрыла следующая. При каждом всплеске оргазма она вбирала в себя член Хогвальда всё сильнее, заставляя того испытывать жгучую боль на грани с удовольствием.       — Это чувство ты называешь существованием? — с издёвкой спросил Андреас. — Может, сладкие дары моего хозяина не в силах тебя убедить? То наслаждение, что ты испытываешь, он даёт одной рукой, но второй он держит плеть для непокорных!       Две девицы, смиренно отползшие от Хогвальда минуту назад, поднялись с места и крепко ухватили его за руки. Он попытался вырваться, но, будучи способным одним ударом превратить лицо человека в кровавую кашу, не смог освободиться из стальной хватки тонких пальцев. Его прижали к ягодицам любовницы, заставив замереть, пока его напряжённый член стискивала горячая плоть. Хогвальда понял, что не в силах ни освободится ни даже двигаться.       Улыбающийся Андреас стал растворяться перед ним, как и всё вокруг северянина. Пещера растаяла, точно морок, и перед Хогвальдом открылся скрытый до этого мир за мистической ширмой. Он обнаружил себя на холме неподалёку от Гардарики, откуда ему открывался великолепный вид на город, окутанный дымом пожарищ.       Жуткая картина напоминала его собственные видения о нашествии Ханов, но была гораздо страшнее. Не было марширующих солдат и силуэтов осадных орудий, не было толпы покидающих в ужасе город беженцев. И дым был не от пожара, а от сотен жаровен и тысяч курильниц, распространяющих на мили вокруг удушливое зловоние сжигаемых в них трав. Весь город был превращён в огромный храм, и монотонное песнопение роем гудело над крышами пустых домов. Все горожане были снаружи. Толпились на центральной площади, заполняли каждую узкую улочку.       Тысячи людей стояли на коленях, воздевали руки к небу и тянули, тянули монотонную угрюмую песню. Тысячи пар глаз обращались к своему Хозяину. Хогвальд, охваченный ужасом, медленно поднял взгляд на то, чего старательно избегал, то, что не мог осмыслить. Поднял глаза на Хозяина.       Он обвил сотнями своих лап шпиль замка и следил сотнями глаз за своей паствой. Наслаждался покорностью и жадно впитывал остатки несломленной воли, слабо тлеющей в некоторых жителях Гардарики.       Нет, это было в разы страшнее нашествия Ханов. Смерть, пусть и долгая, пусть и мучительная, всё равно означала конец любой пытки и рабства. Глядя на Хозяина, северянин отчетливо понимал, что смерти под его началом не будет. Будет лишь бесконечное рабство, разбавляемое столькими смертями, сколько пожелает повелитель.       Хогвальд сделал шаг и оказался на переполненной человеческими телами улице. Толпа расступалась перед ним, в пустых глазах при его приближении вспыхивал ужас и покорность. Среди рабов Хозяина он увидел и тех, кто не стоял на коленях. Фигуры в серебряных масках, в багровых балахонах и с кнутами в руках. Они направляли стадо, глушили вспышки воли, пользовались океаном плоти так, как подсказывала их натура.       Он ощутил, как его пальцы сжались вокруг обвитой кожаными полосами рукояти плети, как холодным касанием отозвалась маска на лице, как нежно касается обнажённой кожи бархат балахона. Там на площади его уже ждали. Андреас держал в руках такую же маску и улыбался ему. Не так, как раньше, без холода и надменности, а тепло и добродушно — как равному. Он похлопал его по плечу и пригласил за собой, туда, где к столбу у ног Хозяина была привязана Элоиза — принцесса Гардарики.       Блики жаровен играли на её обнаженной коже, ярко блестела тонкая диадема в волосах. На руках, связанных высоко над головой, проступали тонкие волокна напряжённых мускулов. Лицо принцессы искажала гримаса отвращения, а глаза она держала плотно закрытыми.       — Ты знаешь, кто это? — спросил Андреас, по-хозяйски взвешивая в ладонях обширную грудь принцессы.       — Принцесса, — ответил Хогвальд. — Элоиза.       — Верно, мой друг. И, как ты видишь, даже в этом милом видении, предвещающим приход моего Хозяина, она недоступна для нас. Её скрывает сила, бурлящая в крови. Но она должна быть здесь! Должна быть в руках Хозяина, чтобы он смог воплотить всё, что ты видишь вокруг.       — А если я откажусь?.. — слова вышли из горла Хогвальда битым стеклом. Он сам не мог поверить, что издал те звуки, что сложились в них.       — Тогда ты окажешься там, — ответил Андреас, и Хогвальд упал на колени.       Перед его глазами пронёсся стремительный хоровод настолько жутких видений, что он — бывалый воин и наёмник — скорчился в приступе тошноты, извергая фонтан горькой массы перед собой. А потом рухнул в лужу собственной рвоты и зарыдал, как дитя, прижимая колени к груди. Он и не думал, что тело человека способно вынести всё то, что он увидел, и остаться способным чувствовать всю ту боль, что ему в красках пообещал Андреас.       — А мы найдём того, кто сломает её волю. Кто приведёт её к нам. Сделает собственностью Хозяина и выполнит наши условия. А потом мы найдём всех, кто стоял на нашем пути, всех, кто не присоединился, и… Ну, ты уже увидел, что тебя ждёт. Бесконечно долго, Хогвальд. Бесконечно, — Андреас склонился над лежащим на земле Хогвальдом. — Соглашайся, северянин. Ты уже предавал сегодня единожды, предашь и ещё раз.       Хогвальд взялся за протянутую руку, Андреас рывком его поставил на ноги — и всё исчезло.       Он стоял в одиночестве в подвале замка. Не было вокруг ни пещеры, ни жаровен, ни Андреаса с его свитой. Только покрытый пылью и паутиной монолит, испещрённый стёртыми годами символами.       Северянина сотрясали рыдания, он закрыл лицо руками и тут же в ужасе закричал. Браслет, оживший и захвативший его ладонь, был на месте, а голос Андреаса прошептал ему на ухо:       — Нур-Шазумат. Паук из красного стекла. Запомни имя своего господина.