The Mysterious Elevator

      Выпускной. Сердце сжимается от одного этого слова. Не просто рубеж, а прощание с беззаботной юностью, с миром, где каждый уголок пропитан смехом и наивными мечтами. За плечами – целая эпоха, сотканная из уроков и перемен, побед и горьких поражений. Каждая оценка, каждое домашнее задание – нить в гобелене воспоминаний, где радость переплетается с ностальгией, а трудности закаляют дух. И вот, миг триумфа – экзамены позади, в руках долгожданный диплом, и впереди – распахнутая дверь в неизведанное будущее.       В этот трогательный день учителя, с дрожью в голосе, дарят напутствия, вкладывая в каждое слово тепло и заботу, накопленные годами, проведенными с этими почти родными детьми. В их глазах – светлая грусть расставания и безграничная гордость за тех, кто готов смело шагнуть в самостоятельную жизнь. Выпускники, окрыленные волнением и надеждой, озаряют зал сиянием юных улыбок, а их родители, с замирающим сердцем, запечатлевают каждый миг торжества, словно боясь упустить драгоценные мгновения этого незабываемого дня.       В актовом зале, где в унисон бьются сотни взволнованных сердец, четырнадцатилетний Чонгук, в строгом черном костюме, нервно теребит пальцы, пытаясь унять бурю эмоций внутри. Слова завуча, доносящиеся со сцены, кажутся далеким эхом. В груди клокочет волнение, сдерживая порыв вырваться вперед, когда объявят его имя. Взгляд мечется по залу, то задерживаясь на лицах любимых преподавателей, то скользя по взволнованным гостям. И вдруг, в дальнем углу, он замечает своих одноклассников, тихо перешептывающихся и улыбающихся чему-то своему, такому понятному лишь им. Его глаза встречаются с глазами Ким Сону, с которым они делили одну парту на протяжении семи лет в музыкальной школе. Сколько всего пережито было вместе! Опоздания на сольфеджио, мучительное постижение тайн нотной грамоты, восторженные споры о гениальности великих артистов… Целая жизнь, вместившаяся в семь школьных лет, проносится перед глазами.       Да, это были дни, полные безумного веселья и тернистых испытаний: провальные выступления, жаркие споры с преподавателями, угрозы отчисления… Но они прошли этот адский квест бок о бок. Сону стал для него первым настоящим другом. После утомительных занятий Чонгук часто приходил к нему в гости, и тогда мир сужался до размеров комнаты, где они, позабыв обо всем, сражались в приставку, возводили замки из Лего, предавались безудержному веселью с его верным псом. И вот сейчас, в этот торжественный момент, Чонгука вдруг накрыло волной щемящей грусти. Ведь после выпускного их дороги, возможно, разойдутся, или видеться они будут намного реже. Но в глубине души теплилась робкая надежда, что их связь выдержит беспощадное испытание временем.       Сону… Спокойный, искрометный, неизменно доброжелательный парень. Порой, правда, он превращался в невыносимого зануду, от которого хотелось выть на луну и карабкаться на стены. Но Чонгук принимал его со всеми причудами, со всеми тараканами в голове, ведь эти маленькие проблемы едва ли мелькали на фоне их дружбы.       Залюбовавшись другом, Чонгук невольно застыл, потеряв дар речи. Серый классический костюм облегал его, словно вторая кожа, идеально подчеркивая каждый изгиб. Темные волны волос, тщательно уложенные, обрамляли его деликатное лицо, как драгоценный камень. А эта квадратная улыбка, предназначенная сейчас только для него, магнитом притягивала к себе. Чонгук почувствовал, как к щекам предательски подкрадывается румянец. Сону, заметив его смущение, тихонько хихикнул. Их взгляды встретились, скрестились в мимолетном, но пронзительном танце. И тут, откуда ни возьмись, парень рядом с Сону, примерно такого же роста, в бежевом костюме и с похожими чертами лица, но более дерзкими, изящными, цепляющимися, тоже уставился на Чонгука. И – вот это поворот! – одарил его такой же квадратной улыбкой и приветливо помахал рукой. Сону подмигнув другу напоследок, медленно отвёл взгляд, взял незнакомца под локоть и плюхнулся на своё место в соседнем секторе.        Чонгук не мог оторвать от них свой удивленный взгляд. Они были ужасно похожи друг на друга!        «У Сону есть брат-близнец?! — пронеслось у него в голове. — Почему он молчал в этом?»       Пока Чонгук томился под гнётом невысказанных вопросов, изучая незнакомца, тот снова пронзил его взглядом, рассекая скальпелем не лицо, а саму душу, каждую её трепетную складку, при этом улыбаясь так открыто и безмятежно. Взгляд незнакомца, бесцеремонный, но не оскорбительный, пожирал его с каким-то странным, невинным любопытством. Между ними вспыхнула невидимая искра, ощущение смутной, но болезненно знакомой близости, словно они делили уже не одну жизнь. Миг, казавшийся бесконечным, застыл между ними.        Смущенный до глубины души, Чонгук резко отвернулся, пытаясь укрыться от этого обжигающего взгляда, но кожей чувствовал, как тот продолжает скользить по его затылку. Сердце бешено колотилось в груди. Никто прежде не смотрел на него с таким необычайно глубоким интересом. Без похоти или презрения, а наоборот, с мягкостью, с наслаждением. И почему-то этот взгляд ему… понравился. Ему почему-то хотелось снова утонуть в этом зрительном плену, ощутить эту странную, тревожную связь.        «Что это со мной?» — прошептал он себе под нос, судорожно вытирая влажные ладони о брюки, пытаясь отбросить подальше странные мысли.        — Не терзай себя так, Гуки. Я верю, у тебя все получится, — прошелестел тихий, хрипловатый голос, и теплая, родная ладонь старика сжала дрожащую руку юноши. Он сидел в кресле рядом, подобно незримому ангелу-хранителю, с нежной, ободряющей улыбкой, вглядываясь в любимые глаза внука. Ласково погладив его по взъерошенным волосам, старик почувствовал, как Чонгук переплетает их ладони, и прижимается щекой к его родному, такому теплому плечу.       — Да, я знаю… — выдохнул Чонгук. — Мне просто… страшно подвести всех, дедуль. Ведь это… мое первое выступление на большую публику, — прерывисто прошептал он, закусив губу и лаская уже немолодую, иссушенную временем кисть руки деда, ища в ней утешение.       — Бояться ошибки – естественно, малыш. Никто из нас не идеален. Но страх… это самая настоящая клетка, запирающая от множества возможностей. Он застилает горизонт, не давая увидеть красоту и радость в каждом мгновении, — объясняет старик, вкладывая всю свою мудрость, — Помни, Гуки, ты не гранитная скала, ты – бушующее море. Люди всегда найдут повод для критики, их вечная жажда совершенства ненасытна. И поэтому ты должен быть сильным, чтобы их слова не ранили тебя и не сбивали с пути. Не позволяй тревоге затмить этот день. Ты, мальчик мой, — настоящий воин, и всегда им будешь. Ничто этого не изменит. Все будет хорошо, обещаю тебе.       Дедушка… Он был исцелителем душ. Его слова утихомиривали любые бури, залечивали самые глубокие раны, вселяли веру в чудо и наполняли сердце светлыми воспоминаниями. Говорил всегда неторопливо, мягко, каждое слово – взвешенно и мудро. В его манерах чувствовалась благородная интеллигентность, а доброта была его самой сутью. Каждая фраза была драгоценностью, которую хотелось бережно хранить в памяти навечно. Рядом с ним любая тьма отступала, уступая место свету и надежде.       — Я никогда не устану повторять, как безумно я тебя люблю, дедуль, — Чонгук поднял голову и глядел на деда с такой любовью, что, казалось, от этого взгляда все вокруг наполнялось солнечным светом, становилось ярче, теплее. Его поддержка была сейчас необходима ему, как воздух.        — И я тебя, внучок… Больше жизни, — прошептал дедушка, и слабая улыбка коснулась его губ.        В эту минуту Чонгук был так счастлив, как никогда прежде. Готов был сидеть, прильнув к плечу любимого человека, целую вечность, и ничто больше не имело значения. Мир сузился до этих двух фигур, объединенных невидимой нитью безграничной любви.       Внезапно дедушка закашлялся, судорожно схватившись за грудь. Чонгук в ужасе обернулся и, поддерживая старика за плечо, протянул ему платок. Багряные капли мгновенно окрасили ткань. Сердце Чонгука сжалось от этой картины, от предчувствия беды. Ему до жути не нравилось состояние деда, каким-то особенно слабым он казался сегодня, несмотря на лечение. Взволнованно достав из сумки бутылку воды, он протянул ее деду, когда тот, наконец, перестал заходиться в мучительном кашле.       — Дедуль, тебе нельзя было сегодня сюда приходить… Я же вижу, как тебе нехорошо. Лучше бы остался дома, а я бы потом показал тебе видео и фотографии с выступления, — с тревогой проговорил Чонгук, сжимая его ладонь, боясь отпустить.       — Ни за что, внучок! Этот день слишком важен для тебя! Я ни за что не пропустил бы его! Не переживай за меня, со мной все в порядке, — заверил дедушка хриплым голосом, откидываясь на спинку сиденья, и, убрав кровь с губ платком, спрятал его обратно в карман серого кардигана.        — Если станет хуже, дай знать, ладно? — умоляюще попросил Чонгук, не отпуская его ладонь.       — Конечно, мой мальчик.       Диагноз прозвучал год назад, как гром среди ясного неба: рак легких, четвертая стадия. Ничто не предвещало беды. Дед, человек-солнце, всю жизнь встречал рассвет в четыре утра, бодро разгоняя сон зарядкой, иногда легкой пробежкой, а после, хлопотал у плиты, готовя завтрак, и спешил на работу. В свои семьдесят два года он искрился энергией, его жизнелюбие заражало всех вокруг. И он никогда не жаловался, принимая каждый день, как драгоценный дар. Одинокий, но полный сил, он растил внука, вкладывая в него всю свою душу, любовь и надежду, мечтая сделать из него достойным и счастливым человеком. И, по мнению Чонгука, дедушка справлялся с этой задачей просто блестяще.       Эта весть обрушилась на Чонгука лавиной, погребая под собой все его мечты и планы. Он готов был отдать все, лишь бы остановить время. Даже бросить учебу, чтобы каждую секунду быть рядом, держать его руку, сопровождать в бесконечных обследованиях и процедурах.        За этот год парень научился делать уколы с дрожащими руками, взял на себя все заботы по дому, наблюдая, как дед тает на глазах, превращаясь в слабую тень самого себя. Он стремительно угасал, но в глазах еще теплилась искра надежды. А Чонгук, разрываясь от боли, ночами глотал слезы в подушку, или тайком смахивал их, сидя во дворе после занятий, чувствуя, как рушится мир. Еще недавно он мечтал, что на его совершеннолетие они вместе отправятся на остров Чеджу, будут сидеть на берегу, вдыхая соленый бриз, и любоваться бесконечной гладью океана. Теперь же он молил небеса лишь об одном – чтобы дедушка прожил хотя бы еще один месяц, чтобы дать ему еще немного любви и заботы, чтобы успеть сказать все самые важные слова…       — И под бурные аплодисменты награждается золотой медалист, учащийся музыкальной школы Nº14 города Тэгу, Чон Чонгук. Просим подняться на сцену!       — Ну все, я пошел, — тихо промолвил Чонгук, приподнимаясь с места.       — Удачи, — прошептал дедушка, и в поднятой руке, в этом простом, ободряющем жесте, Чонгук увидел не просто веру, а безграничную, всепоглощающую уверенность в его силах, каждая морщинка на его лице, каждая складка одежды, казалось, кричала: «Ты справишься». Но сквозь эту поддержку, словно тихий, но оттого еще более болезненный аккорд, прозвучало прощание. Прощание с пережитыми невзгодами, с той счастливой жизнью, которую они делили на двоих. И от этого предчувствия, от этой невысказанной тоски в глазах старика, на душе Чонгука стало невыносимо тяжело.       И вот, под ликующий шквал оваций, Чонгук, с сердцем, бьющимся в унисон барабанной дроби, ступил на шаткие ступени лестницы. Каждый шаг приближал его к директору в небесно-синем платье. Рукопожатие, теплое и искреннее, и красный диплом — символ его упорства и таланта — легли в его ладони.        — Поздравляю, мистер Чон, — произнесла она с теплотой, проникающей в самую душу.       — Благодарю, госпожа Ким, — Чон низко поклонился, ощущая, как вспышки камер, словно мириады звезд, осыпают его лицо. Улыбка, рожденная глубоко в сердце, расцвела на его губах, озаряя зал. И взгляд, словно нить, связавшая его с родным местом, устремился туда, где его ждал самый дорогой человек. Тепло разлилось по венам, и ему захотелось взлететь от переполняющих эмоций.       Следующим пригласили на награждение Сону, и он, сияя от гордости, после поклона встал в одну линию с Чонгуком позади директора.       — Мои поздравления, — протянул Сону, вытягивая руку для рукопожатия.       — Взаимно, — кратко улыбнулся Чонгук.       — Выглядишь шикарно, взгляд не отвести… — склонившись к самому его уху, тихо прошептал Сону.        — С-спасибо, — Мурашки пробежали по коже от этой близости. Что с ним сегодня такое?  — Т-ты тоже.        Сону хмыкнул, скользнув взглядом по растерянному лицу Чонгука.       — Как эстрадный настрой? Волнуешься, да? — сменил тему Сону, не переставая ослепительно улыбаться залу и пожимать руки другим пришедшим выпускникам.       — Есть немного, — признался Чонгук, нервно теребя края пиджака и пряча взгляд в пол.       — Не сомневайся. Весь зал будет просто в восторге. Я тебе это гарантирую! Ты лучший из лучших! — Сону ободряюще похлопал его по плечу, вселяя уверенность. — Ну и я, конечно, тоже, — добавил он с самодовольной усмешкой, заставляя Чонгука тихо рассмеяться.       — Кстати, Сону… Я тут… хотел спросить тебя… Эм… А кто тот парень, что был с тобой в зале? — прерывисто протянул Чонгук. С ним определенно сегодня что-то не так.        — Двоюродный брат, — непринужденно пожав плечами ответил Сону. — А что?  Двоюродный значит. Теперь ему всё стало понятно, всё встало на свои места. Ну… Почти.       — Да так… Просто... ты никогда не рассказывал, что у тебя есть брат.       — Мы не особо близки с ним… Слишком разные. Вечно в контрах. Видимся только на семейных посиделках, да и то, как говорится, «редко, но метко». И к тому же он из Сеула. А что…Понравился? — лукаво прищурился Сону, играя бровями.        — Что? Да нет! — испуганно мотает головой Чонгук. — Просто… ты и он… вы… В-вы так похожи! Прямо, как… близнецы. Д-да, близнецы! — Он растерялся, бегая глазами в разные стороны, пытаясь почему-то оправдаться, чтобы друг не подумал ничего такого. Не сделал же Сону никаких неправильных выводов на счет их простых переглядываний? А были ли они… простыми? Ведь его брат в открытую на него пялился, даже не переживая об этом. А может все таки видел, и поэтому намекает? Или же нет? Черт! Чонгук уже начал параноить…        — Да расслабься, шучу я! Что так задергался? Я все понял, — ткнул локтем Сону.        Чонгук тихо выдохнул и расслабился. Хотя, казалось бы, чего ему, собственно, бояться вообще? Что двое людей не могут друг на друга смотреть? Абсолютно все так делают! А им нельзя? Бред.        — Нам все так говорят. Но… мы схожи только внешне. А внутри… Ох… Мой брат – ходячая бомба замедленного действия, у которого сложно предугадать его планы. Самая настоящая заноза в заднице! Мне с ним не просто… К тому же, он любитель сильно драматизировать, — поджал он губы. — В последнюю встречу мы разругались вдрызг. Много лишнего ему наговорил… Думал, что видеть меня он больше не захочет… Но тут… брат приехал сегодня поддержать меня в этот важный день. И знаешь… — замешкался Сону о чем-то размышляя, всматриваясь в зрительский зал. — Как бы сильно мы ни ссорились он… всегда приходил мириться и был рядом. Всегда! А я, дурак, только сейчас это осознал. Всё таки, он невероятный… — лицо Сону осветилось искренней, теплой улыбкой, в которой плескалось столько нежности, что Чонгук невольно залюбовался. Он напоминает ему самого себя, когда говорит о дедушке.        — Дамы и господа, в честь этого знаменательного события наши дорогие выпускники подготовили для вас трогательное прощальное выступление с песней «My Love» группы Westlife. Давайте поддержим их своими сердцами и щедрыми аплодисментами!        Сону, с огоньком в глазах, подтолкнул Чонгука плечом и прошептал:        — Ну что, готов?       Чонгук, с замиранием сердца предвкушая этот момент, тихо ответил:        — Готов.       Шесть фигур скользнули за кулисы, исчезая в полумраке, чтобы сотворить музыкальное волшебство в самом центре зала. Чонгук, с горящими от предвкушения глазами, помогал другу в бешеном темпе подключить жизненно важные провода к синтезатору, подбадривал Джисока, помогая затянуть потуже барабанные винты, пока его собственное место было уже готово. Когда каждый музыкант занял свой пост, Чонгук, словно ведомый невидимой рукой, подошел к микрофонной стойке, примостившейся у края сцены. В тот же миг зал погрузился в кромешную тьму, и лишь луч прожектора, словно божественный свет, выхватил его фигуру из мрака. Тишина, звенящая, как натянутая струна. Зал замер, в едином порыве затаив дыхание.       Чонгук наполнил легкие воздухом, и, закрыв глаза, отдался ожиданию первого звука. И вот, словно хрустальный колокольчик, по залу разлилась первая, робкая мелодия синтезатора, плавно перетекающая в гитарный мотив и слова первых строк: — «Пустая улица, пустой дом,» — «В моем сердце дыра.» — «Я все один, комнаты становятся меньше»       Голос Чонгука, сотканный из шелка, своим уникальным воздушным тембром, будто паутиной, обволакивал каждое слово, заманивая в плен звуков. Зрители, очарованные, тихо ахали, прикрывая глаза, чтобы полностью погрузиться в этот словесный поток, уносящий их в мир грез. Главная магия артиста – передать эмоции так, чтобы слушатель кожей ощутил весь трепет спрятанный в музыке. И Чонгук был колдуном в этом искусстве. Каждую ноту он пропускал через себя, через сердце, и казалось, еще мгновение – и сам разрыдается от тоски по ушедшей любви, что сочилась из каждой строчки песни. Такое зрелище не могло оставить никого равнодушным. — «Я гадаю как, гадаю почему, гадаю, где они?» — «Дни, которые были у нас, песни, которые мы пели вместе…» — «И вся моя любовь, которая будет со мной навсегда,» — «Тянусь к любви, которая кажется так далеко…»       — Тэхен, закатай язык, а то присохнет к полу, — рассмеялся мужчина средних лет, сидящий рядом. В ответ парень лишь цокнул, но не отвел своих широко распахнутых, сияющих глаз от сцены, и от фигуры в центре, казавшейся ангелом, чей голос исторгал небесные рулады.       — И снимай, пожалуйста, не только солиста. Сону потом будет рвать и метать, что его игры на записи вообще не было видно, — попросил мужчина, скрестив руки на груди.       — Ла-а-адно, — Тэхен закатил глаза и демонстративно на мгновение направил камеру на брата, но тут же незаметно, как ему казалось, опять навел на вокалиста.       — Я всё вижу.       Не прокатило.        Тэхен обреченно вздохнул и, подчиняясь словам дяди, с меньшим энтузиазмом, но все с таким же нескрываемым удовольствием, продолжил слушать выступление.        Он обязательно пересмотрит эту запись еще сотню раз.  — «Я произнес молитву,» — «И надеюсь, мои сны заберут меня туда,» — «Где голубое небо, чтобы вновь увидеть тебя, моя любовь…» — «Я проплыву все моря от побережья к побережью,» — «Чтобы найти место, которое я люблю больше всего,» — «Где зеленые поля, чтобы вновь увидеть тебя, моя любовь…»       Второй куплет песни взмыл ввысь, словно стая потревоженных птиц, и тут же зал взорвался чьим-то криком – не тревожным, нет, а полным восторга. И в ту же секунду по рядам рассыпались мириады огоньков, фонарики качались в унисон музыке, создавая волшебный, неземной хоровод.        «Невероятно…» — пронеслось в голове Чонгука, и губы расплылись в счастливой, безмятежной улыбке. Он бросил взгляд на третий ряд и встретился глазами с дедушкой. И в этом мимолетном контакте, в едва заметном движении губ, он прочел сокровенное:  «Я горжусь тобой». — «Держать тебя в своих руках,» — «Обещать тебе свою любовь,» — «Сказать от самого сердца,» — «Что ты – все, о чем я думаю» — «Тянусь к любви, которая кажется так далеко…»       Последний припев, финальный аккорд – триумфальное завершение дебюта, к которому Чонгук шел так долго. Его переполняла буря эмоций: счастье, восторг, трепет от царившей атмосферы. Педагоги, словно зачарованные, утирали слезы, блестевшие на щеках, как роса на лепестках роз. Музыканты купались в волнах эйфории, их лица сияли, как звезды в ночном небе. А зрители, словно единый хор, подхватывали слова трогательной песни, их голоса сливались в единую мелодию любви и признания. — «Я проплыву все моря от побережья к побережью,» — «Чтобы найти место, которое я люблю больше всего,» — «Где зеленые поля, чтобы вновь увидеть тебя,» — «Моя любовь…»       Произнеся последние слова, Чонгук замер с закрытыми глазами, словно в трансе. Адреналин, дофамин, эндорфины – этот взрыв гормонов окутал его разум туманом блаженства. Он был на вершине мира, предвкушая объятия дедушки, его теплую улыбку, его похвалу. Чонгук стоял, запрокинув голову, жадно глотая воздух, наслаждаясь многоголосым гулом, аплодисментов и… криками? Почему кричат?       — Помогите!       — Вызовите скорую!       — Есть врач в зале?!       — Пульса нет, он умирает!       Чонгук резко распахнул глаза и увидел хаотичное столпотворение в первых рядах. Все преподаватели, выпускники сбежались и перегородили путь. Он тщетно пытался разглядеть среди них дедушку, вставая на носочки. Что происходит? Почему здесь так много людей?       И тут он увидел тело, неподвижно лежащее на полу.       Лицо застыло маской, побледнело, как полотно, в груди болезненно сжалось, губы безвольно приоткрылись. А тело… парализовано. Его кто-то отчаянно тряс за плечо, пытаясь вернуть к реальности. Крики, оглушительные, пронзительные, разрывали барабанные перепонки.       — Чонгук! «Нет, нет, нет.»       — Чонгук! Ты меня слышишь? «Пожалуйста»       — Чонгук!  «Нет, нет, нет.»       — Чонгук!  «Дедушка!»       Он смотрел расфокусированным взглядом на любимое, такое родное лицо перед ним, которое сейчас не выражает абсолютно ничего.        Кроме, как бесконечную пустоту.        Чонгуку плохо. Кошмарно. Резко закружилась голова, в глазах потемнело, скрутил живот, он не мог пошевелиться. Бригада скорой помощи, как вихрь, быстро ворвалась в зал, люди расступались, и медики, бездушные куклы, клали его на носилки. «Только не дедушка…»       — Эй, проснись!         Чонгук истошно крича, против воли осел на пол, начал махать руками, пытаясь вырваться из чей-то хватки, и дотянуться до него.  «Это неправда!»  «Верните мне дедушку!»  «Это неправда!» «Неправда!»       Чонгук знал… Но каждый раз отрицал, что следующий день может стать для дедушки последним.        А может… и для него самого.  «Прошу только не он!» «Пожалуйста!» «Нет!» «Дедушка!» «Дедушка!» «Дедушка!» «Дедушка!»       — Чонгук! Проснись!        Он вынырнул из кошмара, жадно хватая воздух. Холодный пот облепил лоб, а чьи-то ладони, теплые и настойчивые, держали его лицо. Мир вокруг – расплывчатый, незнакомый. Где он? Странный, чужой потолок навис над ним. Почему он распластан на полу, как выброшенный на берег кит? И этот жар… словно печь раскалилась. И звуки… щебет птиц, диссонирующий с хаосом внутри. Медленно, как рассвет после долгой ночи, до него дошло: все это – лишь отголоски ночного кошмара, зловещий спектакль разума. Но сцена стояла перед глазами, выжженная на сетчатке: безжизненное тело деда на кушетке, и крик… истошный, неконтролируемый, вырвавшийся из самой глубины его души. Только сейчас до него постепенно доходило, что кричал именно он, разрывая тишину своим отчаянием. В горле саднило, а руки обмякли, превратившись в непослушные плети. Он поднялся, словно сломанная кукла, и зарылся пальцами в мокрые от пота волосы, пытаясь обуздать бешеное дыхание. Теплая ладонь коснулась спины, ласково поглаживая, и это прикосновение вернуло его в реальность.       — Тише, тише, я здесь, — успокаивающе прошептал Тэхен, его лицо исказилось тревогой, — Это всего лишь сон. Всё хорошо.       Обычно Тэхен спал, как убитый, но даже сквозь пелену крепкого сна почувствовал беспокойство рядом, обрывки слов, полные боли. Проснувшись, он увидел Чонгука, дрожащего, повторяющего бессвязно: «Дедушка», «Нет», «Пожалуйста». Он звал, молил, бился словно в агонии. На мгновение Тэхена охватил страх, он подумал, что это может быть неизвестным для него приступом, но выдохнул с облегчением, когда Чонгук открыл глаза.       — Ни хрена не хорошо, Тэхен… — прохрипел серьезно Чонгук, мотая головой.        Тэхен тяжко вздохнул. Да он и сам, черт возьми, прекрасно понимал, что они влипли по самые уши. Но он, как мог, держался молодцом. Пытался не дать этой безумной реальности окончательно свести их с ума.       — Ни-хре-на! — внезапно повысил голос Чонгук, и рука на его спине замерла, — Что, конкретно, по-твоему, тут «хорошо», Тэхен? То, что мы остались в живых? — горько усмехнулся он, подняв тяжелую голову, и встретился с глазами полными замешательства.        Этот вопрос загнал Кима в тупик.        — О-о, да, блять… Это просто охуительно! — саркастично добавил, и продолжил: — Вот только я так больше не могу… Просто заебался так жить, понимаешь! Мне уже тупо незачем! — В его глазах стояло глубокое отчаяние.  — Лучше бы я умер еще тогда!       — Ты что такое г-говоришь? — непонимающе сводит брови к переносице Тэхен, схватив чужую ладонь и крепко сжав её своими двумя.        — Говорю долбанную правду! И как бы мне не хотелось, но эта реальность еще хуже, чем мой сон, Тэхен! — выплюнул он слова, как яд, и, грубо отбросив руку Тэхена, вскочил на ноги, и остановившись, подойдя к краю лестницы и опустив голову, тяжко выдохнул:        — Не надо пытаться починить то, что уже пора выбросить на помойку… Забудь о том, что было вчера. Ты этого недостоин, — бросил напоследок Чонгук, и, спустившись по лестнице, исчез в дверном проеме.        Ким, сдвинув брови, неподвижно застыл на кровати, погребенный под грузом вопросов, роившихся в голове. Взгляд его, прикованный, увяз в одной точке, а на душе скреблись острые когти неприятного осадка. Резким движением он вскочил, импульсивно стремясь догнать Чонгука, окликая его, но в поле зрения осталась лишь ускользающая фигура, маячившая у кромки берега.       Казалось, вчерашний день был потрясающим, а вечер, и подавно — самым лучшим. Они, утопая в поцелуях, лежали в объятиях, сотканные из нежности, пока сон не сморил их. Чонгук сам позволил! Сам искал его прикосновений! Значит, он тоже что-то чувствует! Но почему же тогда так грубо оттолкнул, швырнул, как бесполезную вещь? Может, Тэхен сделал что-то не так? Был слишком навязчивым, переборщил с заботой? И к чему было это: «Ты этого недостоин»? Ему вообще плевать на «достоин – не достоин». Тэхен просто хочет быть рядом! Почему за него вообще это решают?       «Да плевать! Ничто не дает Чонгуку права вести себя так эгоистично!» — возмутился про себя Ким, и развернувшись, устремился в сторону дома.                                *****       Ну всё, приехали! Чон Чонгук, кажется, уверенно вырывает титул «Истеричка года». Рокер, у которого в голове теперь не мозг, а какой-то просроченный паштет. Алло, скорая для душевнобольных? Чон Чонгук уже даже не сопротивляется, вяжите его!       Для обычных людей это может показаться ерундой: ну, поцеловался, пообнимался, послал на три буквы утром – с кем не бывает? Но вот для Чонгука – нет. Чем он руководствовался? Вопрос, конечно, философский. Жалеет ли? Ему сейчас не до этого.        Отрицать то, что жаждал Тэхена – соврать. Но Чонгук не из тех, кто играет чужими чувствами, не настолько он низок, чтобы использовать. Но, видимо… именно так всё и выглядит. Опустился до этого уровня, предав свои принципы. И не потому, что он эгоист. Наоборот! Засовывает свои чувства далеко в задницу, что уже попахивает клиникой. Ему пора уже огородиться от людей, чтобы не причинять им боль.       В последнее время Чонгук ведет себя, как последний подонок, а Тэхен, словно верный пес, подтирает за ним слезы. Там, дома, еще удавалось контролировать себя, слова, эмоции, а здесь он – оголенный нерв.       Как там говорят: «Джунгли обнажают истинную сущность человека»?       Так и есть.       Не зря же в фильмах казавшиеся адекватными герои превращаются в тварей, готовых на все, лишь бы спасти свою шкуру. Человечность испаряется. В экстремальных условиях человек становится уязвимым, эмоциональным, ранимым, сбрасывает все маски. Здесь не от кого прятаться. Все демоны, тараканы, вся боль вырываются наружу, пугая даже самого владельца. Как сейчас и происходит. Чонгук, вырвавшись из дома, брел вдоль берега, сам не зная куда, в отчаянии игнорируя крики, наверное, уже сотый раз зовущие его.       Ему нужно одиночество, хотя бы на несколько часов, иначе он сорвется, и случится непоправимое. Он всегда был таким – носил боль в себе, в одиночку обдумывал всё и принимал решения. Закрытый для всего мира. Только забившись в свой темный угол, в свою нору, он мог хоть немного прийти в себя. В такие моменты становился волком-одиночкой. Только он и его боль. Жизнь была к нему жестока, буквально макала лицом в дерьмо. И сколько бы он ни пытался отмыться, запах не исчезал.       — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — рычал Чонгук, как разъяренный тигр, набросившийся на антилопу, схватив первую попавшуюся палку, и принялся охаживать несчастное дерево. Кора летела во все стороны, оставляя голые, израненные участки на гладкой поверхности.       — Почему это все происходит именно со мной?!        — За что?!       Он бил со всей дури, не жалея ни рук, ни дерева. Лицо горело, как сковорода, зубы стиснуты до скрипа, пот лился ручьями, а ноги тряслись от дикого напряжения.       Когда силы оставили его, а ярость утихла, Чонгук рухнул на колени в песок, отбросив палку. Истерика подступала, душила. Он слишком много плакал в последние дни, так нельзя. Он же сильный! Должен быть сильным! Но слезы предательски катились по щекам, тело не слушалось разума. Чонгук бил кулаками по песку, обдирая кожу о мелкие камни и острые осколки, словно пытаясь достучаться до чего-то. Внутри он был сломлен, измучен жалостью к себе, до предела уставшим. Он просто устал бороться.       — Я не справляюсь! Пожалуйста, помоги мне!       Каждый крик, сорванный с глубины отчаяния, врезался в тишину, оставаясь без ответа. Кричал о боли, о потере, о несправедливости мира, но эхо лишь безжалостно возвращало его собственные слова. В его голосе звучала мольба, надежда, агония, но небеса оставались глухи. Чонгук был одинок в своей скорби, брошен в этой пустой вселенной. Звал того, кто ушел, кто забрал с собой часть его сердца, оставив лишь холод и пустоту. Челка липла ко лбу, руки кровоточили, губы потрескались от ветра, а глаза… Глаза пустые. Пустые, как коридоры школы в летние каникулы, как бескрайние пшеничные поля под палящим солнцем, как бездонный ночной океан. Чонгук больше не кричал, просто молча смотрел вдаль, в горизонт, а потом, собрав последние силы, прошептал:       — Мне тебя так не хватает, дедуль…                               *****       Чонгук бродил по острову черт знает сколько времени. Живот предательски урчал, требуя еды, а горло невыносимо пересохло. И только сейчас до него дошло – какого лешего он ушел так далеко от знакомой местности?! Перед кем выебывается? Перед обезьянами? Или, может, игуанами решил показать свою крутость? Мог бы всё обдумать в десяти метрах от дома, а не переться за тридевять земель!       Это тебе не мегаполис, где единственная опасность – не вовремя разряженный телефон. Это, мать его, джунгли! Тут даже муравей-переросток или травинка, пропитанная ядом, могут отправить тебя в мир иной.       «Бегством проблемы не решаются» – фраза, идеально описывающая его нынешнее положение. Ну, что поделать, если он такой упрямый осел! Сначала бежит, а потом врубает заднюю скорость и думает: "А зачем вообще бежал-то?".       За эти несколько дней он схуднул. Подтянутое тело стало пунцовым от загара, а щеки и подбородок обросли щетиной, достойной лесоруба. Хорошо, что зеркала нет под рукой, иначе он бы увидел бомжа, а то и кое-кого похуже. Видимо, из-за голодовки мозги совсем усохли, и он начал творить всякую дичь. Хотя Чонгук прекрасно понимал, что это ни хрена не оправдание.       Шаг за шагом, дерево за деревом, он выбрался на открытое пространство и замер, ошеломленный: перед ним возвышались скалы, словно каменные великаны, величиной с трехэтажный дом. Необъяснимое любопытство поманило его ближе, к подножию этих гранитных исполинов, где зияла темная пасть небольшой пещеры. Слабые лучи солнца едва проникали внутрь, но их было достаточно, чтобы разглядеть причудливые полосы, круги, завитки и рисунки, покрывавшие стены пещеры по обе стороны.       — Да ну на хрен! — выпалил Чонгук, потрясенно проводя рукой по изображению человеческой фигуры – примитивной, словно ее нарисовал ребенок (палка-палка-огуречик). Каракули были выполнены алым и белым грифелем и выглядели до смешного несуразно. Рядом он различил силуэты слона и тигра, вокруг которых суетились фигурки людей с копьями в руках.        Холод сковал пальцы, Чонгук попятился назад и выскочил из пещеры, словно ошпаренный. В голове роились мысли, сталкиваясь друг с другом, словно бильярдные шары. Откуда это здесь? Кто это сделал?       А может, это…       Из уроков истории Чонгук помнил только об одном народе, оставившем подобные следы. Неужели это – творение аборигенов? И если да, то где они сейчас, на этом проклятом острове? Парни ведь даже не знали, в какую эпоху их забросила эта идиотская машина времени. Бред какой-то!       Или может..?       Собрав остатки сил, Чонгук двинулся на поиски дома. Какая ирония! С каких пор у него здесь появился дом? Видимо, с тех самых, как он понял, что это – единственное относительно безопасное место. Хотя и это утверждение теперь висело на волоске.       — Куда, блин, идти?! — вслух произнес Чонгук, лихорадочно оглядываясь по сторонам.       Слева – непроходимая зелень, справа – то же самое. Ориентироваться невозможно! Он стоит посреди леса, на грани нервного срыва, и бредет черт знает куда. Девиз: «Будь что будет» – сейчас звучал как издевка.       Футболка превратилась в грязную половую тряпку, шорты – туда же. Все было покрыто слоем земли, травы и пота. Кроссовки прохудились, натирая ноги до волдырей. Если он выберется к берегу – это будет настоящее чудо, ниспосланное свыше. Потому что сейчас он был уверен, что ему суждено здесь сдохнуть. Не умер пару дней назад – умрет сейчас.       По ощущениям, Чонгук полчаса плелся вверх по небольшому склону, и наконец, достигнув вершины, оказался на краю обрыва, нависшего над узким водосточным каналом. Опершись рукой о дерево, он облегченно, точнее, измученно выдохнул, закрыв глаза.       Он нашел воду.       И уже было собрался осмотреться, чтобы найти спуск, как его радость мгновенно улетучилась, когда он заметил объект в центре течения. Чонгук прищурился (слава богу, зрение у него отличное), чтобы лучше разглядеть, и остолбенел.        Это был человек.       Точно человек! Но не Тэхен какой-нибудь, а другой – более высокий, мускулистый, с бронзовой кожей, испещренной татуировками. Набедренная повязка едва прикрывала его наготу. В руках он держал копье, которое опускал в воду, пытаясь, видимо, подстрелить рыбу. И в этот момент незнакомец обернулся в его сторону.        Чонгук за секунду рухнул, пытаясь слиться с землей, стать невидимым. В голове лихорадочно заметались обрывки мыслей, пытаясь сложиться в какой-то план. Но мозги, истощенные голодом и страхом, отказывались работать. Он просто замер, как кролик перед волком, вслушиваясь в плеск воды. «Как же не хватает сейчас умной головы Тэхена!» – промелькнуло в голове       Рокер тихо выдохнул и пополз назад, стараясь не задевать корни деревьев и листву. Метр, два, три… Он случайно хрустнул веткой и замер, молясь всем богам, которых знал и не знал. Вся жизнь пронеслась перед глазами, словно кинопленка, оборвавшаяся на самом интересном месте. Видимо, его час пробил. Фенита ля комедия.       И тут, на свой страх и риск, он резко вскочил и побежал. Куда бежит – думать некогда, оглядываться назад – нет желания. В мыслях только одно:       «Тэхен, Тэхен, Тэхен…»       Думать о нем сейчас, конечно, нелепо. Но это единственное, о чем он может думать.       С Тэхеном он чувствовал себя в безопасности.       Пару раз споткнувшись о корень, упав и испачкавшись, он поднимался и несся дальше с той же безумной скоростью, не разбирая дороги. В глазах стояли слезы, дыхание сбилось, словно при тахикардии. От страха он нес под нос какую-то бессвязную чушь, переодически подскакивал от криков обезьян, что прыгали с ветки на ветку.        Сам не понимая, чудо это или галлюцинация, Чонгук вдруг оказался на берегу. Уже наступил закат. Долго же он блуждал в этих джунглях! Но он снова бежал, не переставая оглядываться, ожидая, что его вот-вот схватят.       Через сотню метров, заметив знакомые очертания дома, он заметался глазами в поисках археолога. Тэхена не было ни на берегу, ни у дома. Ворвавшись внутрь и не найдя нужного человека, он выскочил наружу и, надрывая горло, начал судорожно звать.       Решив обыскать окрестности, Чонгук нашел его сидящим на каменной глыбе у подножья небольшого утеса, о которую бились волны. Тэхен смотрел вдаль, о чем-то размышляя. Чонгук, подойдя ближе и вглядываясь в его профиль, готов был поклясться, что Тэхен сейчас выглядит, как божество, которому он готов молиться или пасть в ноги.       Как же он рад его видеть!       Тэхен, словно почувствовав присутствие Чонгука, повернул голову в его сторону и нахмурился, окинув оценивающем взглядом с ног до головы. Не говоря ни слова, он снова устремил взгляд вдаль.       «И всё?»       Чонгук удивился.       — Тэхен!       Никакой реакции.       — Тэхен! — повторил он снова.       Теперь реакция последовала: Археолог, спрыгнув со своего каменного трона, направился в его сторону, и остановился в паре метров.        — Ну что, нагулялся? — съязвил Ким. — А теперь возвращайся обратно так же быстро, как и уходил! — Тэхен скрестил руки на груди и, безразлично оглядев, обошел его фигуру.       — Тэхен, постой, — нагнав его, Чонгук тихонько схватил его за руку. — Я не… — было начал он, но его перебили.       — Чонгук, мне плевать, — холодно парировал Тэхен. — Как ты там сказал: «Забудь, что было вчера. Ты этого недостоин», да? Так вот… Отвали и забудь, что было вчера! — изрек он и, отбросив его руку, отвернулся.       Чонгук, пораженный, застыл, глядя на его поникший русый затылок. Слова застряли в комке отчаяния в горле, он силился что-то сказать, но вместо этого выдохнул хриплое:       — Тэхен, послушай… — Голос его дрожал. — Черт… Я ушел не просто так! Мне нужно было время, чтобы все обдумать! — Он чувствовал себя мальчишкой, которого отчитывают за сломанную вазу, хотя он просто хотел поставить в нее цветы. Чонгук шагнул вперед, потянувшись к его плечу, но Тэхен резко обернулся, испепеляя его взглядом.       — А я тут причем? — В глазах Кима плескалась такая боль, что Чонгук готов был провалиться сквозь землю. — Почему ты решаешь за меня, достоин я или нет? Зачем даешь надежду, если сам не знаешь, чего хочешь?! Хотел поиграть со мной? Отомстить? Поздравляю! Тебе это удалось! — Каждое слово било, как плеть. — Я как дурак просидел здесь полдня, на этом гребаном камне, и ждал тебя! Чуть от волнения не подох, думая, что там могло с тобой случиться! Ты хоть на секунду подумал обо мне? Бросил меня, как ненужную игрушку, и ушел! Оставил одного! На этом… Сраном… Острове! — В его взгляде читалась ужасная обида и бешеная злоба. Чонгук никогда не видел его таким.        — Ты не так всё понял! — отчаянно замотал головой Чонгук, закрывая глаза от мучительной правды в его словах. Он хотел просто обнять его, прижать к себе и вымолить прощение, но страх потерять себя в этих чувствах держал его в тисках.       — Что я не так понял? То, что ты не определился целовать меня или посылать?! — Тэхен говорил сквозь слезы, которые еще не пролились. — Знаешь… Я ведь не наседал. Просто был рядом, предлагал поддержку, а потом… я увидел взаимность. Но если тебе всё это было не нужно, мог просто сказать! Зачем так жестоко со мной поступать! — выдохнул он с горечью, и плечи его поникли.        — Тэхен, мы ничего друг другу не обещали… Мы знакомы всего пару дней, и все, что нас связывает – это необходимость выживать! Я не знаю, что будет завтра! Даже через час! Я не могу обещать любовь до гроба, когда нас может сожрать крокодил в любую секунду! — попытался оправдаться Чонгук. Еще недавно он и думать ни о чем подобном не смел. Все его мысли были заняты лишь одним – выживанием. А потом, словно луч солнца, сквозь тучи, для него предстал Тэхен, целый неизведанный мир, который хотелось оберегать и делать счастливым. Но Чонгук не верил, что способен на это. И как ему быть? Он пытается защитить, но вместо этого лишь причиняет боль.        — Да, ты прав, мы ничего не обещали, — с разочарованием кивнул Тэхен. — Но ты согласился не отталкивать! А потом поступил, как мудак! — ткнув пальцем в грудь Чонгука, промолвил он дрожащим голосом. Лицо его исказилось от боли, и казалось, что еще секунда – и он разразится рыданиями или же бросится в драку. — У людей, кроме тебя, тоже есть чувства, представляешь? Не удивляйся потом, если окажется, что ты никому не нужен! Эгоистов, подобных тебе, никто не любит! — Не выдержав, он отвернулся и, с трудом сдерживая рыдания, направился к хижине.       Войдя внутрь, Ким, словно одержимый, схватил рюкзак и дрожащими руками стал запихивать туда все, что попадалось под руку. Чонгук, наблюдавший за ним в дверях, был переполнен смятением. Чувства, как взбесившиеся лошади, рвались в разные стороны. Но он знал одно – пора положить этому конец. Да, он совершил ошибку. Но кто живет без греха? Он не обижался на слова Тэхена, потому что они были правдой. Может, действительно, попробовать просто довериться ему и своим чувствам? А вдруг, Тэхен и есть его единственный шанс на настоящее счастье?       Оставалось только попросить прощение и попытаться все исправить.        — Тэхен, прости… я не должен был… — прозвучал полный раскаяния голос Чонгука, но Тэхен, словно статуя из застывшего гнева, молниеносно закинул рюкзак на плечо и, не удостоив его взглядом, проскользнул мимо, направляясь к выходу. — К-куда ты собрался? — В голосе зазвучала тревога.       — Ты не посвящал меня в свои дела, и я не собираюсь, — ледяным тоном отрезал Ким, растворяясь в дверном проеме.        — С ума сошел идти на ночь глядя?! — взорвался Чонгук, вновь хватая его за руку, словно боясь потерять навсегда.  — Там опаснее, чем мы предполагали, Тэхен! Я видел пещеру с рисунками и… — испуг, как ледяная волна, захлестнул его лицо, на этот раз еще более яростный и беспощадный.       — Чонгук, мне плевать, — повторил Тэхен, его слова звенели холодом стали, — И на тебя, и на всё, что ты говоришь. Ты мне противен. Будь другом, отъебись! — с этими словами он зловеще вырвал свою руку из его хватки и, ускорив шаг, растворился в непроглядной тьме джунглей.        — Тэхен!        Чонгук хотел броситься за ним, но Ким, ведомый неукротимой яростью и отчаянием, с каждой секундой отдалялся, пока не исчез в густой листве, оставив его в одиночестве, с болью и страхом, эхом отдающимися в ночи.