Полотно Баския

Only thing that keeps us apart

Is seven thousand miles, running like a mad dog

So fuck what I'm dreaming, this fame has no meaning

I'm coming home

      Несколько дней прошло в ворохе рабочей суеты. С Субином они пересекались только когда ложились спать. Ёнджун вернулся в четверг домой около семи, уставший смертельно после восьми часов работы без обеденного перерыва, да ещё и с мероприятием для подростков — день прошёл насыщенно, и ему совершенно не хотелось думать о завтрашних планах. Он был голоден, хотел в душ, едва волочил ноги за собой и с удовольствием провёл бы весь вечер за книгой, однако перед глазами маячила более приятная идея, и он сконцентрировал все свои силы на её воплощение.       — Ciao, Bixby!       В глубине дома прозвучало бульканье, небольшой шум. Ёнджун поставил пакет с продуктами на стол.       — Ciao, Yeonjun. È bello risentirti, — ответил роботизированный голосовой помощник.       — Per favore, metti l'album «Rush» di Måneskin.       Тишину прервало соединение электрогитары и барабанов. Обычно в их доме тихо или играет на фоне какая-то попса из джема, который составляет «Ютуб», а сейчас его настроение стало улучшаться, осталось сходить в душ и переодеться, и у него откроется второе дыхание. Субин задерживался на работе. Обычно он приходил в половину седьмого, но сегодня у него загруженность с заполнением журналов, отчётностью по программе и пришли двое родителей, с которыми нужно провести беседу, потому как он решил взять себе классное руководство. По мнению Ёнджуна, Субин тот ещё суицидник.       Ёнджун взглянул на часы и на календарь, а затем зашёл в ванную и посмотрел на себя в зеркало — взъерошенные волосы из-за ветра, сильно помятая рубашка, засохшая бирюзовая краска на линии челюсти. И никто ему не сказал об этом! Он ходил с ней весь день! Тщательно вымывшись и переодевшись в облегающую майку и длинные широкие штаны, которые можно волочить по земле, он занялся готовкой ужина в темпе. Очень давно ему хотелось провести время вместе, совсем как в кино, все эти клишированные свечки по пятьсот вон, несколько красных роз в вазе, какое-то итальянско-французское блюдо и бутылка кьянти. Времени осталось не так много, он мониторил местоположение Субина через приложение, и приехать он должен был через сорок минут. Можно было бы заказать доставку, подумал Ёнджун, но тогда он не будет чувствовать в еде души и сердечности.       На кухне было тепло от жара сковороды и душно от множества ароматов, и потому он приоткрыл окно, впуская в помещение гул машин у мостовых и журчание реки. Ёнджун мыл свежий шпинат, повязав на себя лёгкий льняной фартук, который они купили на уличной ярмарке в Апгучоне. Он сегодня решил приготовить чапстейк с лапшой — блюдо, которое Субин очень любил в детстве, и теперь оно ассоциировалось у него с мамой. Она готовила его всегда, когда Субин возвращался после долгих лагерей, после больницы, после поездки куда-то или просто в дни, когда у него было плохое настроение или он расстраивался из-за чего-то, проигрывал. Да и когда выигрывал — тоже. Оно прочно засело в голове, как воспоминание о днях приятных, и потому Ёнджун решил, что романтический ужин — тоже повод вспомнить и порадоваться.       Он уже замариновал говядину — тонкие полоски бедра, нежные, в соевом соусе с кунжутным маслом, сахаром, чесноком и молотым перцем. Овощи — морковь, паприка, грибы, лук и шпинат — уже лежали нарезанные и готовые к обжарке. Ёнджун аккуратно разделил яичные желтки и белки, поджарил их по отдельности, затем нарезал тонкими лентами, чтобы выложить сверху, как это сказано в традиционном рецепте из интернета, на который он опирался.       Он добавлял всё в определённой последовательности: морковь первой, за ней — грибы, потом шпинат, чтобы ничего не переварилось. Стеклянную лапшу он сварил чуть раньше, охладил и переложил в большую глубокую керамическую чашу, затем перемешал её с мясом, овощами, добавил немного кунжутных зёрен и накрыл фольгой, чтобы сохранить жар. Субин был уже близко к дому, в десяти минутах ходьбы. Очки пришлось снять и заправить за ворот, потому как стёкла постоянно запотевали.       Чем дольше он ждал, тем сильнее подкипали нервы. Он будто готовился к своему первому свиданию в школе. Он переживал, что Субин придёт слишком уставшим, чтобы поесть с ним; что он слишком перемудрил и Субину не понравится; что он покусился на святое блюдо и оно вышло не таким, каким его готовила мама, да и оно уже стремительно остывало и, возможно, становилось невкусным. Несмотря на свою итальянскую кровь, Ёнджун не мог назвать себя гениальным шефом, и с каждой минутой, смотря на блюдо и украшенный стол, он находил всё больше недостатков, и это капало на мозг. Он уже трижды поправил салфетки, переставил тарелки ближе друг к другу, потом опять отодвинул. Скатерть казалась слишком мятой, свечи горели слишком быстро, вино оказалось не слишком вкусным, мясо могло быть помягче.       Ёнджун поставил телефон на полку, глянул на часы. Семь пятнадцать. Семь двадцать. Семь двадцать три. Он прошёл в прихожую, потом обратно, выключил музыку и остался в угнетающей тишине, затем включил радио микс из успокаивающей музыки. Протёр столешницу, хотя она была абсолютно чистой, протёр кран и подоконник, полил цветы, подумал о том, что, может, стоило бы подмести пол, и занялся этим в прихожей, чтобы Субина встретила идеальная чистота. Только он уложил метёлку и совок на место, в замке провернулся ключ, и сердце ёкнуло.       Ёнджун вздрогнул, проверил, не заляпал ли свою белую майку, и выпрямился. От плеч к кистям прошлись заметные мурашки, облегая мышцы его открытых рук. Дверь открылась — и вошёл Субин: в спортивном костюме, с кожаной сумкой через плечо, уставший, с мягко опущенными плечами. Он даже не заметил сначала свечей и чего-то странного.       — Привет, — сказал он, снимая обувь, — ты уже дома? Не думал, что так задержусь.       — Угу, чуть раньше освободился, — Ёнджун улыбнулся, покачиваясь с пяток на носки. — Я… решил немного поэкспериментировать. Ты только не пугайся. Проходи. Тебе помочь с сумкой?       Субин заглянул в кухню, наклонившись, и остановился.       — Ого… это что? Ты приготовил чапстейк? — он уставился на блюдо, потом перевёл взгляд на свечи и вино. — Серьёзно?       — Серьёзно, — тихо подтвердил Ёнджун, почесав затылок. Пока он беспокоился всё больше и больше, и жар из груди поднялся стыдливо к голове, а затем сменился холодом. — Просто подумал: это будет мило. Ты устал сегодня… вот я и решил. Поужинаем мило вместе. Всякое такое. Надеюсь, что получилось вкусно.       Субин подошёл ближе, чуть усмехнулся и выдохнул:       — Это очень мило. Спасибо. Я, честно, сегодня думал, что сойду с ума от отчётов. Тогда я помою руки, переоденусь и сядем есть.       Уже через пять минут они сели, разлили вино. Субин положил себе немного чапстейка, попробовал первым — у Ёнджуна кусок в горло не шёл. Он кусал нещадно нижнюю губу, чувствуя на языке кровь и ещё сильнее вгрызаясь в рану. Дышать становилось тяжело, словно сквозь перину, но он сдерживался, чтобы не выдать своего напряжения. Чтобы занять руки, он снял с ворота очки и стал протирать линзы. Субин удивлённо взглянул на него.       — Почему не ешь?       — Да вот… как тебе?       — Вкусно. Не как у мамы, конечно, но вполне сносно. Спасибо.       Ёнджун кивнул, надел очки и решил себе тоже взять порцию. Субину понравилось, и это хорошо, хотя напряжение почему-то с трудом отпускало. Руки немного тряслись, но это ушло от внимания парня. Ёнджун пригубил вина и понадеялся, что алкоголь размягчит его нервы и расслабит, и он больше не будет рыться в навязчивых мыслях. Не как у мамы.       — Ну, это очень мило, правда, — Субин улыбнулся и положил палочки. — Как прошла твоя неделя?       — О! — Ёнджун будто ждал этого вопроса. Теперь можно было отвлечься. — Ну, во-первых, ты же знаешь, у нас каждый день как калейдоскоп. В понедельник я успел зайти только в «детсад» и позаниматься с Ханбином, хотя урок дался несколько тяжело, ну и понятно, целый месяц он у меня не был, наверняка уже и подзабыл всё. Во вторник у меня были две группы разновозрастные и потом тренинг провёл про безусловную любовь. Потом ещё раз проведу его для родителей других ребят, уже для выпускников нашей программы. В среду у меня были просто супервизии, сегодня совсем сумасшествие: сначала с этим ураганом позанимался с утра, потом группа арт-терапии, потом монтессори, потом проводил мероприятие для подростков на крыше. Делали коллажи о себе. Я бы хотел, чтобы мы тоже сделали такое. Хочешь после ужина? У меня завалялись разные журналы и каталоги, и есть ещё старые буклеты от церкви…       — Посмотрим по состоянию. И как провели? Подростки были довольны?       — Кто-то точно да. Некоторые, конечно, отморозились, но это нормально. Не всем подросткам комфортно говорить о себе во всеуслышание. Такое даже не всем детям нравится — тот же Ханбин, его многие дразнят в детском саду, и он разочаровался в людях уже в пять лет. Грустно, но что поделать. Решаем эту проблему.       Субин покачал головой, отхлебнул вина.       — И как он?       — Думаю, всё будет нормально. Не впервой. О, кстати, помнишь Юджина? Карапуз, который не разговаривает. Так вот, сегодня он начал называть себя по имени и сказал, что курица делает «ко-ко», а овечка — «бе-е». А до этого — ни слова! Мама уж боялась, что у него пожизненный мутизм или аутизм. Представляешь, ловит меня мама ребёнка в коридоре и спрашивает: «А что, если мой сын не говорит, это аутизм?» И ты стоишь такой с чашкой кофе, только-только закончивший работу, и пытаешься не выдать, что она несёт ересь и её ребёнку одиннадцать месяцев. Глупости какие. А Юджин — светлый и очень смышлёный мальчик без патологий. Просто небольшая задержка. Была девочка, которая и в три года не говорила, походила к нам — и как прорвало.       — Это прогресс, Ёнджун. Ты очень крутой психолог.       — Да я просто… не знаю. Я просто люблю свою работу, и всё.       Субин засмеялся:       — Я вот вчера объяснял родителю, почему шестьдесят баллов по литературе — это не конец света. Он сказал: «Вы просто не умеете оценивать творческих детей».       — О, так, может, он прав? — усмехнулся Ёнджун.       — Может. Но его ребёнок писал сочинение о весне как о «времени смерти деревьев».       — И что сказал учитель литературы по этому поводу? — хмыкнул Ёнджун.       — Что ненормально писать такое детям. В целом, я с ним согласен, странный мальчик. Разве весна — время смерти? Почему ребёнок пишет о смерти?       — Ну, для тебя весна не время смерти. А для него может быть. Вы спросили, почему он так написал?       — Зачем?       Ёнджун сдержался, чтобы закатить глаза, и мысленно сказал себе не лезть в работу чужой организации, и потому махнул рукой.       — Неважно. Я вот подумал… может, включим какой-то плейлист королевский и потанцуем?       — Я и танцы? — усмехнулся Субин. — Ну нет, ты же знаешь, что я это не люблю. Я жутко неуклюжий.       — Ну… я просто подумал… Ну ладненько. А что насчёт коллажей?       Субин взглянул на Ёнджуна, который вложил в свои глаза всю надежду бренного мира, поссорился внутри сам с собой и с горем пополам кивнул, соглашаясь. Ёнджун воспринял это как одолжение, но решил не спорить, пусть и удовольствия они получат сильно меньше, чем если бы искренне желали чем-то заняться.       Субин мужественно вызвался вымыть посуду, и Ёнджун решил протереть обеденный стол сначала начисто, потом насухо, чтобы прямо тут и заняться коллажами. Он принёс с балкона папку с листами А3 для черчения, положил на стол, принёс целую стопку журналов и каталогов на разные темы, взял несколько глянцевых книжек «Живи с Христом» и несколько журналов Сторожевой Башни. Принёс ножницы, карандаши и клей, гелиевые ручки; Субин вытер руки и присел за стол, уставившись в пустой лист.       — И что делать?       — В общем, ты выбираешь из журналов подходящие тебе картинки, вырезаешь и клеишь сюда, формируя здесь своё настроение, историю своей жизни или ассоциации с собой. Всё что душа пожелает. Это позволяет разгрузиться и подумать.       — Понял.       Ёнджун взял мартовский выпуск Сторожевой Башни, рассмотрел изображённую на обложке сцену суда Иисуса Христа перед Понтием Пилатом, стал перелистывать страницы, вчитываясь в заголовки. Субин взял старенький журнал от «Алюр Корея», без сильного энтузиазма перелистывая страницы про гастрономические места. На одном из них он всё же замер, рассмотрел манговый тост и решил его вырезать. Ёнджун долистал до главы про брак, взял ножницы и вырезал фразу: «Брак — это подарок от Иеговы».       Конечно, к этой организации он отношения не имел, да и их ценности иногда не пересекались с его, однако время от времени он находил в них занятные мысли, о которых долго думал. О них он узнал от своего друга Кая; его бабушка, несмотря на абсолютно еврейскую кровь, единственная из всей семьи не была иудейкой и ушла в Свидетели, и он время от времени приносил ему журнальчики. Ёнджун тогда подумал, может, его бабушка посещает церкви и у него может появиться духовный собеседник, однако она посещала некое Царство, так что он был вынужден по воскресеньям служить сам. До знакомства с Кариной.       — Блин, смотри, — позвал его Субин, обводя пальцем страницу про «кафе-баню». — Было бы прикольно туда сходить.       — Точно. А помнишь, как мы на Чеджу летели, и там было что-то похожее. Хотя я бы лучше посидел баре на воде, — посмеялся Ёнджун. — Ходить в бани с матерями — это удел коренных корейцев…       — Эй, сейчас бы я не пошёл туда с мамой. Б-р.       — А со мной бы пошёл?       — Возможно.       — Раньше мы много куда ходили, особенно в первые месяцы наших отношений. Просто всюду были. Помнишь вообще, как мы познакомились? Ну и кринж ты мне писал.       — Да ты меня пытался в «Телеграм» затащить, я думал, ты дилер.       — Ага. Нарко-барон. Самый влиятельный. Меня же объявили в Интерпол, не знал? Там вот Нэнси Джохана — местоположение неизвестно, Солид Мэйнли — местоположение неизвестно, и Чхве Ёнджун — с девяти до шести на работе, потом дома, и всё это в районе Мапо. Хватай не хочу.       — Да ладно тебе, — рассмеялся Субин.       — Я, кстати, думал, что ты школьник. Ну, по фотке.       — Да куда там, какой школьник?       — А кто так фоткается?       — А ты свою фотку помнишь?       Ёнджун призадумался. Но вместо фотографии стали всплывать в голове другие элементы их первого знакомства и встречи. И было это всего-то три года назад…       Лето. Конец июня. День был душный, но вечер — удивительно тёплый и мягкий, к ночи обещали небольшой дождь. Ёнджун только что получил диплом. Он стоял на ступенях университета, всё ещё в мантии, с выцветшим букетом от одногруппников за доблесть старосты и слишком рано поседевшую голову, и чувствовал, как сердце проваливается в неизвестность. Впереди у него была взрослая жизнь без лекций, кураторов и студенческих скидок; ему нужно было искать работу в абсолютно чужом городе, пусть ему казалось, что теперь он успел изучить его от и до. Но теперь, когда все они разошлись, когда у каждого свой путь, он совершенно не понимал, какой путь у него.       Сперва он решил не сильно переживать. Родители отправляли ему деньги, было где жить, а потому можно было заняться поиском работы. И в этот же вечер, словно послание свыше, ему написал некто по имени Субин. На фотографии он стоял рядом со школьным футбольным полем в спортивном костюме, со свистком на шее, и выглядел он скорее комично, чем круто, и Ёнджун никогда бы не стал заводить с таким отношения, но из интереса решил немного поговорить.       Чат он открыл уже в постели, закончив все дела и готовясь ко сну. Он ещё раз просмотрел профиль в приложении знакомств. Значит, ему двадцать пять лет. Снизу было краткое описание:       «Преподаю у мелких школьников, заканчивал психфак. Иногда что-то читаю. Не думаю, что смогу выспаться в этой жизни. Приключений никаких не ищу. Мне неважно, что у тебя между ног, пока ты классный человек. Ищу и друзей, и не только» Субин Привет Не хочешь познакомиться?

Джуни

а ты предлагаешь?)

      Ответ пришёл быстро, несмотря на время. Субин Очевидно да Ты сеульский?

Джуни

я римский

но не папа

сейчас да, живу в сеуле

Субин Это хорошо Не люблю пусанцев Чем занимаешься? Расскажи о себе. В анкете не очень понятно       Here we go again. Ёнджун вздохнул, пожевал губу и стал строчить уже сотню раз отписанные и рассказанные вещи.

Джуни

дипломированный психолог, только закончил магистратуру на клинику, пока не знаю где буду работать. хочу с детьми и подростками. проходил давнешние курсы арт-терапии, думаю работать смогу в этом направлении, но пока еще работу не нашел. что сказать. кошка есть у меня, старенькая, нашел на улице. вся моя семья в италии, я иностранец, метис точнее. мама у меня итальянка чистокровная. мой ред флаг — пицца с ананасами, карбонара со сливками и том ям с кокосовым молоком

Субин О как Тоже психолог?

Джуни

как видишь

Субин Хорошо говоришь по-корейски Переводчик?

Джуни

частично, но у меня папа кореец, говорил со мной много до средней школы

потом я завел друзей-корейцев в сети и уже сам говорил, папа сейчас на нем почти не говорит, забывает

      Они переписывались весь вечер и всю ночь, и Ёнджун тогда долго думал о том, как же Субин добрался до работы с недосыпом. Точнее, совершенно без сна. Но они отлично провели время: смеялись, делились мыслями о книжках, о жизни после университета, об усталости от притворства в обществе, о мнимом будущем. Чатились в любое свободное время, потом перешли по инициативе Субина в «Какаотолк», игнорящего просьбы зарегистрироваться в «Телеграме».       Через пару дней договорились встретиться. Инициатором оказался уже Ёнджун: он выбрал небольшое кафе напротив университета, где подавали шикарные бейглы с лососем и разные сэндвичи, а также готовили вкусные напитки с тапиокой и лимонады. Субин сразу же согласился; первая встреча в кафе в любом оставит хоть какой-то плюс — они останутся сытые физически, если не духовно.       Ёнджун долго наряжался, перебрал половину своего гардероба и сетовал на себя за то, что не решился покупать ту самую кофту, потому что сейчас она бы подошла просто идеально. Он решил одеться в атласную рубашку, свободные брюки и продел в ремень узорчатый платок, похожий на роспись фарфоровой римской вазы. Пришёл он тоже первым, сильно заранее, потому как боялся опоздать, занял место в кафе и сразу начал нервничать. Не слишком ли он нарядно оделся? Или же слишком просто? А если Субин не любит такую кухню? А если за экраном был вовсе не Субин, а какой-то совершенно другой мужчина или вообще женщина? Или там был какой-то аферист, или мошенник, или насильник, или ещё какой маргинал… В ворохе мыслей он смотрел на дверь и вздрогнул, когда увидел Субина на подходе, через окно — тот шёл с книгой в руке и лёгкой рубашке. Его походка была неспешной, расслабленной, будто он пришёл не на свидание, а к другу.       Ёнджун немного расстроился. Он-то искал не друга.       — Ёнджун? — голос Субина оказался чуть выше, чем Ёнджун себе представлял. Мужчина подошёл к его столику и поклонился, присел напротив. Кафе было маленьким, в нём было всего около шести посадочных мест, почти все брали еду на вынос.       — Ага. Ты ведь Субин?       — Пока что да, — усмехнулся он в ответ.       Разговор сначала не клеился, и они решили обсудить, что будут заказывать. Субин отложил книгу в сторону, и Ёнджун с любопытством взглянул на обложку. Это была книга-биография об американском художнике Жан-Мишель Баския, писавшем свои картины в неоэкспрессионизме. Он и подумать не мог, что такой простой человек, как Субин, будет увлекаться искусством. Ёнджун любил искусство! Несмотря на выбор профессии, он всегда отличался предрасположенностью к фантазированию и вымещению фантазий на бумаге в разных вариациях: картина, текст, лепка. Да и что уж говорить, в тёмные периоды своего подросткового прошлого он работал графическим дизайнером. Да и арт-терапия — тоже своего рода дизайн.       — Ты читаешь про Баския? Любишь его творчество?       — О, это книга моей подруги. Она забыла её у меня, и я решил сегодня отдать её, зайду после нашей встречи к ней на работу.       — Ну ладно. Но книга — класс. Советую! Он очень интересный художник.       — Любишь искусство.       — Конечно! Ты забыл, где я родился?                     Ёнджун вздохнул.       — Блин, как будто было недавно, а уже три года прошло. Я ещё и работу тогда нашёл быстро, хотя думал, что пробуду безработным как минимум полгода. Хорошо иметь связи. Я же практику там проходил, в центре, и я им так понравился, что они сами мне позвонили и спросили, закончил ли я обучение, — хихикнул Ёнджун. — Жаль ты не пошёл в психологию дальше. Было бы круто работать где-то вместе и в обед ходить вместе в кафе.       — Да психология была неудачным выбором, ты сам знаешь. Я так мучался на ней. В магистратуре вообще на отъебись всё писал. Помнишь мои отчёты?       — Ага. «Школа находится в удобном для меня месте, я хорошо добрался, спасибо распределению…»       — Последнее я не писал!       — Да какая уж разница, — хихикал Ёнджун.       Коллаж получался занимательный и интересный. Ёнджун приклеивал понравившиеся фразы, здания и разных людей: здесь были и католическая римская церковь, и резвящиеся в траве две собаки, и светящееся солнце, пара птиц, «Мы живём верой, а не тем, что видим», «Glory to you, O Lord», вписал вручную первую часть припева из песни Ханны Монтаны «Ordinary Girl». Благодаря рисованию его почерк оставался красивым и почти что школьным — в то время как Субин, отвыкший писать от руки, не мог похвастаться своими корявыми буковками. Субин приклеил на свой коллаж кусочек моря, драгоценные камни — как он сказал, это были хризолит и бирюза, — вырезал из журнала об американском кинематографе «Во все тяжкие», а затем передал Ёнджуну — и он вырезал оттуда «Блудного сына».       — У тебя получается религиозный плакат.       — Почему?       — Блудный сын…       — Не тот! Это не отсылка к религии, — хихикнул Ёнджун и коснулся пальцами крестика на шее. — Но, может быть, правда похоже. А ты, — он скосил глаза на обложку «Во все тяжкие», — нарколыга. А говорил, что это я. Видишь, не в «Телеграме» дело. Наркотики — это стиль жизни. Это личность! А ты пристал к моему бедному любимому мессенджеру.       Листая журнал от «Диснея», Ёнджун наткнулся на рекламу мерча в коллаборации с мультфильмом «Зверополис» и вырезал со страницы лиса и зайчиху.       — Это мы! — сказал он, приклеивая их двоих к своему коллажу, когда Субин заглянул к нему. — Ты Джуди, а я этот лис. Забыл, как его зовут.       — Почему это я Джуди?       — Ну ты похож на кролика, нет? На зайца. Но это неважно, главное, что я — этот лис! Мы же на одно лицо! — Ёнджун прижался щекой к своему коллажу рядом с наклеенным Ником; улыбающийся, искрящийся и аловолосый он был как настоящая хуманизация лиса. Очки чуть скосились с переносицы, но он выглядел ещё милее. — Разве не похож?       — Мне стоит тебе купить костюм фурри?       — Почему сразу фурри? — выпрямился он и стукнул несильно Субина по плечу. — Ну настоящая Джуди. Она тоже только так журила этого… как его…       — Ника.       — Его Ник звали?       — Ага.       — Значит, Ника!       — Какая трагедия. Не знаю, как вы с ним выживаете в такой несправедливости.       — Угу-ум, — довольно протянул Ёнджун, согнув ноги под стул и продолжив заполнять коллаж.       Спустя час их листы были сплошь и рядом украшены различными цитатами, постерами, вырезками; у Ёнджуна разномастность и колоритность сочетались, его глаз был натренирован на креативных и творческих вещах, а вот у Субина было бы неплохо подправить композицию, но в этом был весь он — и коллаж максимально точно описал его как человека. Ёнджун прижался к его плечу уставши, плечи затекли, и стал рассматривал коллаж. Помимо моря, еды и постеров, он приклеил на свободные места, иногда находя друг на друга, кусочек фотографии с Чеджу, треснутый компас, силуэт человека у обрыва, фигуру Маленького Принца с розой, альбом «Expectations» Биби Рексы, строчки из припева «Step» группы Кара.       — Мне так нравится! Давай повесим их где-нибудь!       — Например?       — В спальне? Над нашими рабочими столами на скотч.       — Можно. А обои не порвутся?       — Ну скотч же не термоядерный. Нормально всё будет. Ты в подростковые годы что, не клеил плакаты групп?       — Ну, клеил, в том-то и дело. Мне потом за обои прилетало.       — А мне нет, — удивился Ёнджун. — У меня вся комната была увешана «Оффспрингами» и «Колдплей», и с обоями ничего не случилось.       — Мне кажется, ты единственный человек в моём окружении, кто не перестал слушать рок после взросления.       — Разве не все мужчины слушают рок? И, послушай, рок — это не период. Это раз и навсегда!       — Ну, я не слушаю рок.       — А слушал?       — Нет.       — Вот видишь! Всё потому что рок зарождается в подростке, это идёт изнутри. А Кай вот слушает рок. И «Монескин» слушает. Карина слушает «Пилотов» и «Найн Ич Нэйлс» до сих пор, да и других тоже, тех же «Ганс энд Роузес». Тэхён тоже слушает рок, только корейский, например, его любимый солист — Чан Киха…       — Я понял тебя. Это твоё окружение, вы притягиваете друг друга. У меня в окружении нет любителей рока.       — Карина?       — Кроме неё, ладно.       — Патриция тоже любит рок! Хотя она больше по Трою Сивану сохнет.       — Но это твои друзья.       Ёнджун вздохнул, потеряв запал.       — Ладно. Ты прав. И всё-таки… пошли повесим коллажи?       Субин усмехнулся.       — Ну что поделать. Пошли. Не думал, что когда-то в моей спальне будет висеть религиозный плакат.       — Да блин, Субин!       — Молчу.       Вешая свой плакат над рабочим столом Субина — он подумал, что это будет романтично, — Ёнджун с грустью подумал о том, что их плакаты сильно разные. Он обернулся на занятого Субина, ищущего на скотче зацепку, и взглянул ещё раз на его коллаж в своих руках. Он не наклеил ничего связанного с семьёй, с партнёром, с ним. Связывал ли Субин его со своей жизнью? Было ли у них вообще что-то общее для этого?       — Держи скотч, — сказал Субин, отрезая себе длинную ленту.       — А, да, спасибо, — улыбнулся Ёнджун.       И всё-таки. Всё-таки… Не расходился ли их жизненный путь так же, как расходятся коллажи?