Полотно Баския

Marlena, Marlena, sì portami a ballare stasera

…

Il ballo della vita

      Прошло полторы недели. Субин в среду уехал без предупреждения к другу на ночь, и Ёнджун остался в одиночестве, придя с работы, что оставило даже немного облегчения для его души. Ему было стыдно от того, что он радовался уезду Субина. Кошка легла спать, работа сделана наполовину, на большее сил не хватало — и спину ломило, и поясницу тянуло, да и плечи окаменели, требовали тщательного массажа. В «Ютубе» не было ничего интересного, на «Нетфликсе» — тем более, завтра нужно было рано вставать, снова работать, считать социометрию и индексы, обучать подопечных и проводить супервизии.       Хотелось продолжить читать «Звёздную пыль», давно лежащую в тоске на подоконнике у кровати, но как только Ёнджун вернулся из душа и лёг в постель, укрываясь одеялом, не захотелось даже в телефон залипнуть. Жизнь медленно и тягуче переходила на чёрную полосу; и каким бы оптимистом он ни был, это чувствовалось неимоверно. Жизненный негативизм людей просачивался к нему, как вода сквозь трещины, всё больше сбивая препятствие, пока не прорвётся. Весной и осенью все расстройства и особенности обостряются, и его депрессия тоже стала расцветать, предвкушая скорую осень, поглощая каждую сферу жизни одну за другой — и весьма не вовремя; сейчас больше всего работы, в особенности с подростками, выпускающимися из школ и пишущих экзамены. Много, много, много работы. Много проблем. И не только у него — у всех.       Субин замкнулся и говорил с ним по минимуму, уставал чрезмерно. Друзья жили в бешеном темпе сеульской жизни и успевали только зарядиться смол толком: как дела, какие изменения, у меня в жизни вообще капец, пока. Глупо было бы говорить, что таких стимуляций хватало, особенно учитывая его подвешенное над пропастью тяжёлой депрессии состояние. Кай тоже был занят и отвечал раз в полчаса, и то односложно. Карина ложилась в восемь вечера и вставала в пять утра, и их режимы дня не слишком совпадали. Бомгю и Патриция последнее время вообще почти не выходили на связь, ютясь в своём гнёздышке.       Скоро Ёнджун начнёт сходить с ума и наслаждаться беседами с шайками подростков. Либо сорвётся и уедет жить в горные пещеры на севере — что вероятнее.       Он лежал в темноте под толстым одеялом, смотрел в стену и чувствовал, что грудная клетка состоит из разбитых осколков. Он весь был разбит. И каждое телодвижение заставляло стеклянную дырку в груди скрипеть, крошится, стираться сильнее. Через дыру лился сквозняк — внутрь или наружу, непонятно, просто было неприятно и тянуло холодом. Хотелось забить на всё и лечь спать, и одновременно с этим совершенно не хотелось — значит, скоро наступит завтра, и снова придётся работать, чтобы потом прийти, лечь, провести вечер в одиночестве и снова не хотеть спать, чтобы не настал следующий день.       На выходных суббота забита под игру с Кариной в «Фазмофобию». Отличный социальный контакт, несмотря на её вспыльчивый и агрессивный нрав, только вот дел у него невпроворот и все закончить нужно за выходные, и остаётся лишь воскресенье — и когда отдыхать? День освобождения головы от мыслей? А если Субину приспичит в воскресенье заняться уборкой, то вовсе не жди расслабления.       Как же Ёнджун манал эту депрессию. И весь мир.       Следующий день прошёл как в тумане.       Семинар с родителями, двое гиперактивных подростков, которые подрались прямо на ступеньках центра, один деструктивный мальчик, отказавшийся проводить время в группе и постоянно срывающий занятия, и девочка, которая расплакалась, когда Ёнджун предложил заполнить анкету о своих чувствах, потому как её папа недавно ушёл из жизни по вине пьяного водителя. Случились ещё супервизор, опоздавший на сорок минут, и молодой коллега, который опять сбросил всё на него и не явился на работу по причине «воспаление хитрости». В обычные дни Ёнджуна такие вещи не тревожат. Он принимает мир и людей такими, какие они есть. Но в последнее время он совсем без сил. В наушниках играла инструменталка из «Террас-Хаус», чтобы хоть как-то гасить раздражение, но даже она к середине дня начала надоедать. Он включил саундтрек «Portrait» из сериала «Счастье», но и он не смог сделать его более счастливым. В конце концов он включил Монескин, которые вновь заглушили его эмоциональный фон резкостью струн.       Ёнджун пил кофе без вкуса, жевал сэндвич с резиновым сыром и водил ручкой по блокноту. Всё было через силу. Солнечный свет вливался в него только при работе с малышами, они наполняли его жизнью, и он находил силы на общение с коллегами, но при каждой мысли о том, что надо вернуться домой, он приходил в удручение.       В шесть вечера он уже не чувствовал своего лица. Он тупо смотрел в полупустую таблицу Экселя и на составленную социометрию по школьному классу, которую ему прислала знакомая студентка, сдающая долги по индивидуальным работам. В голове была абсолютная пустота, хотелось взять в руки телефон, открыть «Шортсы» и просто листать, просматривая видео про котов, подбор платьев на выпускной в Америке, видео по «Симулятору Яндере» и «Роблоксу», кей-поп хореографии, мотивационные видео про тренировки, видео с концертов Сьюки Уотерхаус и Сабрины Карпентер, разбор каменноугольного периода и существования гигантских насекомых, «Пов: работа в Японии» — и Ёнджун вдруг очнулся и осознал, что его пальцы держали телефон и листали ленту быстрых видео. Плечи гудели. За окном собирался тёплый июльский вечер, и воздух был густой, как бульон, скоро нужно было уходить, и расставаться с кондиционером в кабинете было просто невыносимо.       Дверь в кабинет отворилась без стука.       — Не убивай только. Я решил заглянуть к тебе, — поднял руки Кай. На нём была лёгкая рубашка, застёгнутая только на солнечном сплетении, и летящие ржавые штаны с рисунками солнц. На локте у него висел крафтовый пакетик с надписью «SWEET ON U».       — Что ты тут делаешь? — спросил Ёнджун, не понимая, не радуясь и не раздражаясь. Он удивился, но больше за его личностью не осталось ни одной эмоции.       — Пришёл, чтобы вытащить тебя отсюда. И чтобы ты не умер от выгорания. Тут внутри очень вкусная штука, — он подошёл, сел на край стола и передал свёрток. — Миндальное печенье и одна булочка с матчей. Только одна, потому что у меня закончилась стипендия.       Ёнджун взял пакет. Его пальцы дрожали от внутреннего напряжения.       — Спасибо.       — Ну и херово же ты выглядишь, — Кай внимательно вгляделся в его лицо. — Всё так плохо?       — Просто устал, — тихо сказал Ёнджун и улыбнулся. — Всё нормально. Надо просто приехать домой и отдохнуть, поспать, — отмахнулся он, мысленно накидывая себе на вечер кучу дел, которую ещё следовало выполнить, и тревожность в груди стала нарастать ещё сильнее. Успеет ли он?       — Ну да, ну да. Я так и думал. Поэтому я ещё кое-что придумал, — он включил телефон с фигурным чехлом, на котором были отрисованы акита-ину и герои аниме «Твоё имя», открыл вкладку с билетом. — Сегодня в восемь выставка «Мир без людей» в Парке культуры нефтяных резервуаров. Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.       — Сегодня?       — Да. Иначе ты опять вернёшься домой, завалишься в кровать, будешь думать о том, как всё хреново, и снова не уснёшь. Как и вчера.       Ёнджун закатил глаза и уставился на открытый Эксель. Голова совершенно не соображала.       — Выставка правда хорошая?       — Абсолютно. Световые инсталляции, звуки города, пустые комнаты.       — А ты хочешь туда? Если ты затеял это только ради меня, то не надо. Ради меня делать ничего не надо. Я не люблю чувствовать себя обузой.       — О чём ты говоришь? Я сам хотел туда сходить, да вот не знал, кого пригласить. А потом подумал, что тебе должно быть интересно, ты же любишь такое, — пожал плечами Кай.       Ёнджун медленно кивнул. Он чувствовал, как в груди — там, где была ледяная яма — стало чуть-чуть теплее. Пообещав, что закончит работу и соберётся, он попросил Кая подождать снаружи вместе с едой и стал быстро доделывать все дела, и, к удивлению, мозг заработал исправно. Он покончил с социометрией, выслав кучу правок и вопросов студентке, и, убираясь на рабочем столе, думал о том, как можно было так плохо собрать элементарную информацию у учеников. Ему социометрия всегда казалась одним из самых лёгких методик, которые вообще можно провести, однако он стал припоминать, что и во время его обучения в университете у многих одногруппников с ней складывались мрачные отношения. Он лишь мог надеяться, что они не пошли работать в школу с тем скудным запасом знаний, которые нарыли себе во время учёбы.       На улице было жарко весь день. Температура перевалила за тридцать градусов, и к ночи обещали ливень. Рядом с хиппи-Каем он чувствовал себя зажато и неудобно; хотелось переодеться из футболки и джинсовых шорт во что-то более лёгкое и продувающее.       — Закончил?       — Угу. Можем идти.       — Можем после или до выставки заскочить куда-то поесть. Или прийти ко мне домой и заказать доставку.       — Ты же помнишь, что я не могу. Мне завтра на работу.       — А в пятницу? Завтра? Мы не виделись целую неделю. Даже больше. Июль уже заканчивается, а ты так не приехал ко мне.       — Я так понимаю, ты не отстанешь, — прищурился Ёнджун, глядя Каю в лицо и забирая пакетик со вкусняшками. — Ладно. Приеду.       — С ночёвкой?       — Не борзей. Посмотрим по ситуации…       Парк нефтяных резервуаров представлял собой культурное пространство, образовавшееся на месте обычной нефтебазы, где на протяжении сорока одного года хранили запасы нефти. Создатели превратили пять резервуаров в место, где проходят различные выставки и концерты, и многоцелевой павильон. Новый построенный «резервуар» использовался в качестве центра обмена информацией, а огромное пространство на открытом воздухе, где раньше была автостоянка, превратилось в культурное место для отдыха и проведения различных мероприятий. Ёнджун здесь никогда не был и даже не слышал про это место, вряд ли сюда заходил и Субин. Зато вот Кай — любитель заброшек, заводов и всякого индастриала в стиле киберпанка и стимпанка, и потому он не слишком удивился, когда они доехали. Хотя впечатление всё же осталось достаточно сильным.       Они шли между ржавыми, внушительными стенами старых нефтехранилищ. Дымка вечернего воздуха обтекала бетон, смешиваясь с мягким светом, просачивающимся через щели в «Т-4». Внутри полумрак, на стенах проекции будто отражённая память металла: тени людей, бесшумные круги света, растущие, подобно жизни в пустоте. Людей на выставку пришло не слишком много, однако все они были как на подбор похожи меж собой — не сказать, что все одеты одинаково или угадывалась некая фриковатость, но общие детальные черты связывали их, и толпа выглядела как единое целое. Используя сложенный лист бумаги, как веер, Ёнджун всюду осматривался и замечал интересные для себя вещи.       — Смотри, — тихо сказал Кай, когда они подошли к большому кубическому зданию, второй этаж которого стоял на бетонных отбитых колоннах. — Это и есть «Танк-4», само культурное пространство, — они зашли в тень, отбрасываемое зданием, и стало несколько прохладнее. Ёнджун глубоко вдохнул. — Внутри очень сильное эхо. Если что, не пугайся.       Между колоннами был прямой подъём на второй этаж без ступеней, и они рука об руку поднялись наверх вместе с другими посетителями. Этот парк не был похож на типичный в представлении музей, и создавалось впечатление, словно они забрели на закрытую секретную станцию или мир разрушился прямо у их ног, подвергнувшись разложению антиутопии. На входе в «Т-4» была карта с расположением всех шести круглых резервуаров, к которым вели дорожки, и в парке располагались оригинальный резервуар, стеклянный павильон, стори-холл и двадцать два пространства размером с футбольные поля для проведения мероприятий. Обойти все за день невыполнимо.       В «Т-4» проводилась светодиодная инсталляция. Свет играл на их лицах, как мягкий акварельный туман, вырисовывая на коже не поддающиеся объяснению сюжеты. Иногда свет был таким густым, что его можно было взять в руку, но каждый раз он ускользал, как резвый маленький зайчик. Чтобы не потеряться в толпе, Ёнджун прибился плотнее к Каю, обхватывая пальцами его ладонь. Тёмные татуировки впитывали в себя весь свет и оставались единственным неизменным в этом обилии красок.       — Это напомнило мне выставку в Ди-Ди-Пи. Ты бывал там? — увидев непонятливый взгляд, он пояснил: — «Дондэмун Дизайн Плаза». Ди-Ди-Пи.       — А-а-а-а-а, был! И вправду, немного похоже. Это ты про то световое шоу, которое показывали в двадцать первом году?       — И не только! Там постоянное проводят световые шоу. В двадцать втором рождественское было. Мне там понравилась выставка, посвящённая искусству Тима Бёртона. Она проходила всё лето. С апреля по, кажется, сентябрь?       — Точно! Я так на неё и не сходил. Было круто?       — Да! — Ёнджун едва ли не подпрыгнул от восторга, вызванного воспоминаниями. — Ты знаешь, как я люблю его фильмы. Это было что-то с чем-то. Я бы ещё сходил на выставку, посвящённую искусству Студии Гибли. Конечно, они из каждого утюга свистят, и всё-таки… сходишь со мной, если вдруг такое организуют?       — Конечно! А какое твоё любимое аниме?       — Конечно же «Ходячий замок»! И я книгу читал. Небо и земля. Ещё очень люблю «Шёпот Сердца» и «Возвращение кота». Когда я был маленьким, папа принёс мне диск с ними. О, и «Мальчик и птица»! Оно вышло совсем недавно, последний релиз Хаяо! Просто потрясающий фильм!       — Раз ты так говоришь, наверное, стоит посмотреть.       — А ты что, не смотрел ещё?       — Если честно, я вообще не смотрел ничего от Студии Гибли.       — Что?! — Ёнджун ненамеренно сжал его ладонь в своей и пихнул локтем. — Это возмутительно! — Кай осмотрелся, вылавливая заинтересованные взгляды на них, и Ёнджун усёк перемену и притих, но возмущения не убавил. — В эту же пятницу срочно делаем марафон по аниме. В первую очередь смотрим «Ходячий замок»! Потом «Унесённые призраками», «Тоторо», «Поньо»… а потом уже и остальные…       Они перешли в «T-1», где стеклянный купол отражал лес мэпосан, а на стекле то и дело бегали проблески прожекторов снаружи. Каждая капля росы, каждый листик казались частью инсталляции, их будто нарочно встроили в архитектуру, и оттого инсталляция выглядела ещё более живой и вдохновляющей. В «T-2» на открытой эстраде под звёздами играл тихий джаз. Кресла, расположенные в траве, оставались пустыми, звук читал реверберации стены-цилиндра. Они вышли в центральный двор, где стояли инсталляции «Море Света», выраженные в виде светящихся фигур животных: киты, черепахи из бумаги ханджи, выстроенная арка из рыб. Несмотря на свою материальность, все они выглядели ненатуральными и сотканными из софитов. Ёнджун потянулся на носочках, чтобы коснуться рыбок, переливающихся и висящих с ветвей. Подушечек коснулась лёгкая полупрозрачная бумага.       — Вообще у всей этой инсталляции есть свой смысл. Они делают свет, чтобы напомнить людям о том, что даже на разрушенных местах может появиться жизнь. И что за появление этого света ответственны мы, люди. Ровно так же, как мы ответственны за разрушение этого света. Мы создаём и мы разрушаем. Поэтому эту выставку решили организовать тут. Я бы назвал её «Gnarly».       — Это точно. Мне очень нравится идея. Это напоминает мне о времени, когда я работал волонтёром.       — Ты был волонтёром?       — Ага. В Италии. Я работал в разных фондах: и для бездомных, и для малоимущих, и для пенсионеров. Однажды я даже был волонтёром у черепашьих гнёзд. Вообще вот пенсионеров я любил, часто помогал им. Мой первый выезд был с моими друзьями, Патриция тоже с нами была. Запрос был на покраску батарей в квартире, и мы купили газет, краску белую, кисти. Было весело. Дедушка потом угостил нас.       — Вы купили всё на свои деньги?       Ёнджун улыбнулся.       — Угу. Нам было не жаль. Мы скинулись карманными расходами и всё купили. Было приятно сделать человека счастливым, особенно когда он нуждается в помощи. После переезда в Корею я перестал участвовать в волонтёрских проектах, как-то не сложилось. Думал, когда вернусь в Италию, продолжу. Но пока не складывается. Я вообще планировал и здесь помогать, но никак не получается. Патриция и тогда после одного раза решила больше не волонтёрить, а тут… Я бы хотел делать это с кем-то. Возможно, это глупая отмазка, всё-таки это должна быть безвозмездная помощь, но мне хотелось делать это с кем-то. Одному… не столь приятно. Не знаю. Наверное, это глупо? Если уж ты хочешь помогать, то помогай и не ной. Иначе всё это лишь одна большая ложь.       Они уже ушли с выставки и направлялись вниз по склону, прибившись к обочине, пропуская по дороге автомобили. Кай ступал по траве, покрытой росой, а Ёнджун шёл по краю тёмного асфальта, наслаждаясь открывшимся видом на лес и далёкий город, видимый с холма. Внизу их ожидала остановка со стоящими автобусами на конечной.       — С кем-то в любом случае творить добро приятнее. Ну, как мне кажется. Так что ничего глупого. А почему Субин не хочет?       — Не знаю, — Ёнджун пожал плечами. — Вероятно, это просто не для него. Он у меня достаточно закрытый человек и ввязываться в такие социальные контакты — стресс. Дело даже не в интровертности. Ты и сам знаешь, что ему по душе дома посидеть и поиграть во что-нибудь. Это уже я, ты знаешь, хочу и туда, и сюда, и потом ещё вокруг света. Вот Бомгю и Патриция тоже любят дома сидеть, да и Карина тоже — они вот с Субином играют время от времени. Я от игр устаю, если честно. Не представляю, как они могут так много играть. Не знаю… — Ёнджун пожал плечами и улыбнулся беспечно. — Иногда я думаю о том, что, может, это со мной что-то не так. Мама мне всегда говорила: «Если тебе кажется, что все вокруг неправы, подумай, может, проблема не в них». Так что…       — Ну это крайний бред. Из этого выходит, что каждое массовое мнение — правильное мнение.       — Ну… в целом… по такой логике — да. Но, с другой стороны, это работает и по-другому. Например, все считают, что законы — отличная вещь, помогающая сдерживать хаос цивилизации, а кто-то один считает, что убивать — класс. По сути, тоже массовое мнение, но оно же правильное.       — Правильное для массы. Для этого одного оно всё ещё остаётся неправильным.       Ёнджун насупился и призадумался.       — И то верно.       — Поужинаем?       — Давай! Я бы хотел что-то корейское. Давно не ел ничего такого. Всё по иностранным рестикам ходил или дома готовил. А я корейское готовить не умею. А Субин в целом не умеет готовить.       — Как у вас, кстати? Всё нормально?       Ёнджун отрешенно дёрнул уголком губ.       — Его вчера не было дома и он вернулся под утро. Сегодня у него выходной. Отдыхал с друзьями.       — О как. А тебе сказал?       Ёнджун в ответ лишь покачал головой. Кай почувствовал, что тема заходила в неприятные заросли, и потому решил не докапываться. На автобусе они добрались до скромного корейского ресторанчика «Докки» недалеко от конечки возле Нефтяного парка, внутри стадиона Кубка мира. Узкие столики, мягкие приглушённые огни, лёгкий аромат кимчи и жареных соевых ростков. Многие посетители выставки пришли сюда перекусить, и Ёнджун с Каем выбрали себе место возле окна. Дул кондиционер, и в моменте даже стало слишком прохладно. Кай залип в телефоне, отпечатывая несколько сообщений неизвестным адресатам, и Ёнджун уткнулся в любование чернильными рисунками, которые никогда не надоедало рассматривать. Они как узор ковра, при взгляде на которых видишь нескончаемые сюжеты.       Кай снял кепку и растрепал кудри, намокшие под солнцем, позволяя холодному воздуху пробраться сквозь них к голове. Они прошлись по шведскому столу и набрали себе готовой еды в виде рыбных клёцок, обжаренных кусочков кальмара и салатов, накидали в общую миску разных овощей, сырого мяса и тофу, чтобы сварить в остром бульоне уже за своим столиком. На жаре есть хотелось не так сильно, однако как только они уместились за своим столом и стали греть на плите бульон, желудок заворочался в животе и заворчал.       Ёнджун подтянул к себе молочный коктейль и отпил, чтобы как-то облегчить голод.       — Я так больше не могу, — вдруг начал Кай.       — М?       — Хён, никто из нас не дурак. Все мы видим, что с тобой что-то происходит, и ты явно пытаешься закрыть на это глаза. Для чего тебе нужны друзья, если ты не обращаешься к ним за помощью? — Кай заметил, как неуютно стал себя чувствовать Ёнджун, и их взгляды неприятно пересекались, почти что резали друг друга. Кай не вкладывал в свои слова претензию, всего лишь небольшое недовольствие и обеспокоенность, однако Ёнджун заметно напрягся и явно ощутил опасность. Он давал отпор и защищался даже молча. — Послушай. Ты всегда можешь довериться. Не нужно постоянно избегать разговоров о своих проблемах, понимаешь? Ты же итальянец! Неужели вы все такие закрытые? В жизни не поверю. Выплесни всю свою энергию, будь собой. Кто тебя так забил, что ты даже пожаловаться никому не можешь?       — Почему это не могу? Я могу! Просто… — Ёнджун откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. — Ты не понимаешь. Да и… это вещи, которые мне нужно решить самому.       — Самому? А может, эти вещи вы должны решать с Субином? Только вот он чего-то не хочет решать.       — Эй, не говори так о нём, — раздражился Ёнждун. — Предупреждаю: будешь говорить о нём плохо, и я уйду.       — Я-то не буду. Я бы хотел услышать это всё от тебя. Перестань защищать его и скажи о том, что чувствуешь ты.       — Да а что я чувствую? — Ёнджун вновь пожал плечами, и это выглядело так, словно он сбрасывает мешающий груз. — Я думаю, что слишком многого требую от него. Сначала мне кажется, что мы займёмся классными вещами, проведём время вместе, а потом я вижу, что ему тяжело заниматься всем этим, и я сам понимаю, что действительно постоянно дёргаю его. Мне стоит немного успокоиться. Всё же почти двадцать шесть, а до сих пор шило в заднице.       Он взял палочками ломтик говядины и погрузил его в закипающий бульон.       — Я так не думаю. Я про то, что ты дёргаешь кого-либо. Предложи ты мне все эти авантюры, мы бы сходили куда угодно. Тебе нужны коллективисты.       — Ну не знаю. Мне бы хотелось заниматься чем-то именно с Субином. Мы же… ну… ты понимаешь. Да, мы ещё не женаты, но… я даже не представляю, если честно, как мы будем жить дальше, если всё будет вот так.       — Как?       Ёнджун вновь пожал плечами, и Кай решил, что не будет заполнять молчание своими вставками. И в конце концов это сработало: Ёнджун продолжил говорить.       — В целом-то всё в порядке. Мы не ссоримся, ничего такого. Дома всё спокойно. Просто… — он запнулся, затем глубоко вдохнул — и наконец дошёл до того, чтобы выплеснуть всё. Он считал свои претензии мелочными и ему стало интересным узнать, что думает об этом Кай. Вряд ли его мнение изменит хоть что-либо. Ёнджун был в этом уверен. — Он почти никак не проявляет интерес ко мне. И к отношениям в целом. По крайней мере, мне так кажется. Спрашивает: «Как прошёл день?» — и на этом всё. Дома всегда тишина, даже близости не дождёшься. Я хочу расти, развиваться, переехать в Италию. Знаешь, как давно мы планируем это? Я всё пытаюсь его вывести на разговор об этом, даже пытался использовать своего папу как рычаг давления, но всё без толку. Он откладывает разговоры об этом. Со своими родителями меня так и не познакомил, но я его не виню, его родители — жуткие традиционалисты, и узнай они, что их сын — гей… Ты понимаешь. Он говорит, что ему не хочется ничего менять. В том плане, что его всё устраивает, и он не знает, чего хочет от жизни. Иногда мне кажется, что он не хочет брать на себя ответственность. Недавно я предложил ему: «Давай съездим в твой отпуск к моей семье в Италию, посмотришь на неё», — он сказал, что запланировал уже отдых на Чеджу. А мы туда ездим каждый раз. Когда я сказал, что не хочу туда, он сказал, что поедет туда с друзьями. Возможно, я веду себя, как ребёнок, но мне стало обидно. Я чувствую, что вкладываюсь на двести процентов, а он даже не старается, хотя постоянно обещает, что будет учитывать мои потребности. Но ты знаешь… — он задумался. — Я много рефлексирую об этом, и я постоянно это чувствую. Имею в виду, чувствую то, что я вкладываюсь, а мой партнёр — нет. Так было со всеми партнёрами, наверное. Будто я делаю всё, а он плохо старается. Хотя, наверное, он правда старается? У нас ведь у каждого свой темп… Я каждый раз думаю о том, что в мире ведутся войны, что люди умирают, а я тут недоволен тем, что мой парень проводит время с друзьями. Ну и тупость… говорю тебе, и мне самому неприятно.       — Да брось. У всех свои проблемы. А сколько у тебя было партнёров?       Ёнджун стал нервно дёргать браслет, его уши покраснели.       — Ну… много. Только с тремя, исключая Субина, мы продержались около года. Остальных я мог бы назвать интрижками на пару-тройку месяцев. Перед Субином я встречался с девушкой, и она сделала из меня замену своего отца, и тогда я постоянно выгорал в отношениях. У неё был тревожно-избегающий тип привязанности и проблема с агрессией, да и любила она очень сарказм, а я, конечно, пусть и эмоциональный, но… — он неловко увёл взгляд. — Не люблю, когда из меня делают почву для шуток. И когда на меня кричат. Наверное, есть во мне некоторая ранимость.       — В этом нет ничего постыдного. А она с Субином похожа? Та девушка.       — Нет. Не знаю? Вроде нет, — он вновь отпил коктейль, забыв о существовании еды. Кай заботливо поместил в кастрюлю набранные овощи и мясо, ухаживая за другом. — Они разные. Субин на самом деле многое делал для меня. Стоит только вспомнить, как часто он приносил мне на работу еду, чтобы я не забывал обедать, как он помог мне разбираться с госуслугами и риелторами, как помогал с деньгами, когда я сходил с родительского попечения. Да и в целом… он же любит меня, Кай. Да и я его…       — За что ты его любишь?       — Как за что? — Ёнджун вспыхнул, словно его уличили в глупости. — Ну он же…       Какой Субин? Заботливый? Это осталось в прошлом, если не считать мытьё посуды, которое случалось после просьб. Внимательный? Субин никогда не помнил особенные предпочтения Ёнджуна, особенно если это касалось моды, уходовой косметики и специальных увлечений. Его край — помнить аллергии, вкусовые предпочтения и табу. Ёнджун улыбнулся. Ему было приятно знать, что Субин никогда бы не дал ему мёд и не смешивал бы мясо с фруктами. Ответственный? Он работает. Для этого нужна своя доля ответственности. Честный? Абсолютно. Он никогда не врал Ёнджуну даже в мелочах. Целеустремлённый? Оптимистичный? Тактичный?       — Долго думаешь, хён.       — Можно подумать, ты так навскидку сможешь охарактеризовать человека. Когда любишь, то любишь не за что-то, — попытался защититься Ёнджун.       — Да что ты? И это мне психолог говорит? Я вот с лёгкостью могу тебя охарактеризовать. Да и кого угодно. Субина тоже.       — Не надо.       — Почему нет? А я скажу, хоть салфетками в меня кидайся. Ты, например, самый заботливый человек, которого я знаю. Ты всегда спрашиваешь, как у кого дела, интересуешься чужими жизнями не просто ради смол-толка, а используешь эту информацию в положительных целях — например, чтобы настроение поднять или утешить. И совсем неважно, как ты себя чувствуешь. Ты никогда не забываешь про чужие дни рождения, даже если тебя самого забывают поздравить, всегда даришь подарки, даже если сам не получил ничего, и я прекрасно знаю, как тебя это обижает и как при этом ты не можешь обделить человека в его день. Ты прекрасно умеешь слушать. Ты не просто киваешь и соглашаешься с бредом, что говорят люди, ты их слушаешь и запоминаешь все детали, и я не представляю, сколько терпения нужно, чтобы не запутаться во всех этих соплях. Ты помнишь по именам всех своих детей, включая их любимые цвета и нелюбимую еду, какие мультфильмы они любят и героев, во что они любят и не любят играть, каждый раз придумываешь для них разные методики, чтобы их развитие не превращалось в рутину. Ты не спишь ночами, если кто-то рядом чувствует себя плохо, и ты не успокоишься, пока не сделаешь всё, что в твоих силах. Ты много работаешь и делаешь всё, чтобы все вокруг тебя чувствовали себя хорошо, и только тогда ты сам будешь чувствовать себя хорошо.       — Кай… — Ёнджун нахмурился. — Перебарщиваешь.       — Нет, не перебарщиваю. Ещё ты честный. Иногда до наивности. Даже если ты чего-то не знаешь, тебе не стыдно сказать об этом, и никто не выберет смеяться над тобой, потому что каждый помнит о всех твоих действиях, идущим окружающим во благо. Каждый будет рад помочь тебе в ответ. Ты эмоциональный, но при этом ты не истерик. В тебе сохраняется эта живость человеческая. Даже в депрессивном состоянии ты не даёшь себе увязнуть и продолжаешь работать и радовать других. Как, например, сегодня. Все мы заметили, что твой период возвращается. И мы не дураки. Мы отлично понимаем, в чём кроется причина. И тебе тоже не помешало бы понять.       Ёнджун сглотнул. В горле застряло что-то комковатое, как от голоса мамы, которая то ли хвалит, то ли ругает ни с того ни с сего. Он не знал, куда деть руки. С одной стороны, он чувствовал, что все эти слова заслужил по праву, с другой стороны хотел сгореть со стыда, ведь он если бы он правда делал всё это, он был бы счастлив. И Субин тоже.       — Ладно, хватит, — пробормотал он. — Я не могу это больше слушать.       — Почему?       — Потому что… я не знаю. Мне неловко. Будто ты не про меня говоришь.       — Но это ты. И именно поэтому, — Кай снова облокотился, теперь уже серьёзно, — я не понимаю, зачем ты всё ещё пытаешься себя убедить, что отношения с Субином — это нормально.       Ёнджун поднял глаза.       — Он не плохой. Правда. Я его очень люблю. Ты просто не знаешь его, как его знаю я.       — Я и не говорю, что он плохой. Смотри: Субин честный. Это точно. Он упрямый и прямолинейный. Он умный и сдержанный. Спокойный, и если любит — то, возможно, по-своему. Он помогает, но только когда знает, как помочь. Помогал тебе, когда ты был растерян и один в чужой стране. Это прекрасные качества, и, я думаю, ты о них знаешь и ценишь их.       Ёнджун улыбнулся и кивнул.       — Однако здесь присутствуют «но». Он замкнут. Он не учится понимать тебя и вряд ли собирается этому учиться. Он делает минимум, который считает обязательным, и всё. Не проявляет инициативу. Не интересуется тем, чем живёшь ты. Он даже не тянет тебя, как балласт, он просто держит тебя на месте, и вы не сдвигаетесь с мёртвой точки. Ладно бы если бы он шёл с тобой, но медленно и нехотя. Но здесь он просто сковал тебя в своём замкнутом мире, и ты там помираешь.       Ёнджун молчал, потупив взгляд на свои руки, в которых медленно разрывал салфетку на части.       — Это не значит, что он плохой человек, пойми. Просто, может быть… он не тот человек для тебя. И чем раньше ты это признаешь, тем меньше будет боли. И в тебе, и в нём.       — Любовь — это труд. Нужно терпеть, работать, приспосабливаться.       — Это правда. Но не когда только один работает. Это уже не труд. А если и труд, то рабский.       Ёнджун кивнул, еле заметно. А потом проговорил ещё тише:       — Спасибо. Что сказал мне это.       — В твоих чувствах нет ничего постыдного, и особенно в том, что у тебя другие потребности. И на твоём месте я бы как минимум спросил: «А хочешь ли ты ещё со мной быть?»       — Но он же не слушает, — горько ответил Ёнджун. — Я не люблю говорить о проблемах, потому что это некрасиво. Если ты любишь человека, как ты можешь постоянно жаловаться на него друзьям? Я искренне считаю, что так делать не нужно. Если это твой человек, то ты не позволишь себе говорить о нём плохо…       — Скажи ему: «Я не хочу ссориться. Я хочу, чтобы нам было вместе хорошо». И дашь ему шанс. Не хочешь ссор — не делай этого, но скажи правду обо всём. И ты не жалуешься на него даже сейчас. У тебя есть проблема, которую ты не можешь решить, и ты имеешь полное право попросить помощи. Ты же не скидываешь мне или Патри каждое его сообщение и не осуждаешь его за всё.       — Конечно нет!       — Ну вот и всё.       — А если он… ответит: «Окей», и всё останется как есть? Мы как-то обсуждали проблемы, и я просил его о некоторых вещах. Но ничего не менялось.       — Это уже его ответственность. Если он обещает, то должен обещания выполнять. Твоя задача — быть честным с ним. Он может выбрать не помогать тебе, не быть с тобой, однако ты имеешь право знать, почему он отказывается от этого всего, понимаешь? Ты знаешь, в чём причина всех твоих неудачных отношений?       — Отчасти, — тихо ответил Ёнджун, наблюдая за тем, как Кай накладывает ему в тарелку готовую еду, доливая сверху горячий кипящий бульон. — Но не всегда. Я толком не понимаю, что я делаю не так. Иногда мне кажется, что я жопу рву ради всего, а в итоге получаю… ничего не получаю.       — Если ты хотел сказать, что получаешь хуй на блюде, то мог так и сказать, я бы понял.       — Мы же за столом!       — Какие манеры. Простите, сеньор.       — Да иди ты, — хихикнул Ёнджун и покачал головой. Горечь с его лица так и не сошла, но ему определённо стало легче.       — Хён, если вдруг что-то случится, если ты вдруг опять останешься один в квартире или просто станет тошно, то пиши мне, хорошо? Я всегда найду для тебя время.       Ёнджун кивнул.       — Даже если уже поздно?       — Особенно если поздно.       — Ты же тоже устаёшь, Кай.       — Не так, как ты. И, поверь, мне это будет в радость. Я хочу быть рядом.       — Это звучит двусмысленно.       Кай лишь улыбнулся беспечно и пожал плечами, повторяя за Ёнджуном. На несколько секунд они оба просто смотрели на булькающий суп. Пар из кастрюли медленно поднимался вверх, растворяясь в ламповом свете. За окном бара размыто плыли огни проезжающих машин и отражения прохожих.       — Ешь, хён. Пока всё не остыло.       Они ели молча, воткнув в уши по одному наушнику и слушая с телефона подкаст про экологию. Кай подкладывал ему рис, время от времени передавал салфетки и вытаскивал из блюда те овощи, которые Ёнджун любил больше всего — сладкий картофель и грибы эноки. Всё это вызывало у Ёнджуна странное ощущение, как будто он оказался дома, где его по-настоящему ждут, не за роль, которую он исполняет, а просто за то, какой он есть. Словно он снова дома. Дома-дома. Среди римских роз и протоптанных дорожек частного дворика.       Когда они вышли из бара, ливень ещё не начался, но воздух стоял густой, душный, перед самой грозой. Волосы электризовались, Ёнджун опасливо сложил телефон и наушники в сумку. Свет фонарей резал туман, и над городом повисла неоновая дымка. Они спустились на ближайшую автобусную остановку, чтобы сесть на ночной маршрут до Мапо. Ярко-зелёный, почти что неоновый 7011 автобус подошёл пустой, скрипящий, и Кай кивнул в сторону последнего ряда. Ёнджун довольно занял место у правого окна, рассматривая горящую ночным светом улицу. Через несколько минут после отъезда Кай достал из кармана проводные наушники. Им ехать было всего пятнадцать минут без пробок, но послушать музыку всё равно хотелось.       — Чувствую себя как в начальной школе. Мы так собирались по двойкам и слушали с плеера музыку.       — Прекрасное чувство. Я бы хотел обратно в начальную школу. Чтобы не было забот и этих взрослых проблем.       Он взял один наушник, Кай — второй и включил на своём телефоне альбом «RUSH! (ARE U COMING?)», и Ёнджун довольно уместил голову на его угловатым остром плече, прикрывая глаза. Под стать играющим песнями в голове вырисовывались различные образы и кинематографичные сюжеты, и Ёнджуну даже захотелось вновь, спустя столько лет, взять с руки кисть с красками и написать какую-то небольшую картину. Нахлынуло сильное вдохновение. Он представил, как выписывает пейзаж, а может, чей-то портрет, и подумал, что Кай будет выглядеть потрясающе на фоне неаполитанского причала, пока у горизонта маячат рыбацкие лодки и корабли, в небе летают чайки, а его лицо целует жаркое итальянское солнце, выжигая на коже веснушки.       Ему захотелось взять его за руку. Почувствовать безопасность и мягкость длинных пальцев, теплоту и защиту. Ёнджун прижался щекой теснее к плечу, и Кай положил ладонь ему на колено, невербально поддерживая. Когда автобус подъехал к Мапо, Кай встал первым, дождался, пока Ёнджун поднимется, и они вместе сошли на остановке. Время близилось к одиннадцати, но район не спал — светились витрины, гуляли собачники с микро-пёсиками, у аптек собирались пенсионеры, в барах сидели молодые семьи, малышня бегала, визжала и смеялась.       — Давай провожу тебя.       — Да я всё равно рядом живу. Могу и сам дойти.       — А я всё равно провожу. Вдруг украдут?       — Ага. Кто? Может, ты?       — А можно?       Идти было всего минут пять, но они оказались самыми тёплыми за весь день. У подъезда Ёнджун остановился, достал ключи. Снова догнало чувство опустошения и нежелания возвращаться домой. Был ли Субин дома? Или же он снова куда-то пошёл? Ёнджун поднял голову и насчитал окно их спальни. Свет не горел.       — Спасибо, — сказал он, повернувшись к Каю. — За весь сегодняшний день. Мне было очень приятно. Если я смогу сделать для тебя что-то в ответ, то…       — Так, — перебил Кай. — Никаких в ответ. Я делал это, потому что хотел, понятно? Пиши мне, если что-то случится. Хорошо?       — Угу, — Ёнджун кивнул болванчиком. — Напишу. Доброй ночи, Кай.       — И тебе, хён.       Он поднялся по ступенькам, и только когда захлопнулась дверь, Кай развернулся и пошёл в сторону станции. Небо сотряс гром. Но пока дождь не начинался. И, как оказалось, гром прорубил не небеса, а одну определённую квартиру. Лампа на кухне приглушённо горела, Субин выключил основной свет и оставил подсветку у плиты. На столешнице стояла кружка с недопитым чаем, разделочная доска с электрическим чайником, а за приоткрытой дверью спальни мелькнула тень. Ёнджун разулся, сбросил сумку на стул и решил сделать себе чай с мелиссой.       — Я думал, ты спишь, — сказал Ёнджун осторожно.       Субин вышел из спальни босиком, в домашней футболке и шортах, уже готовый ко сну. Он выглядел уставшим, как и всегда в это время, но глаза его были насторожены.       — Я занавешивал окно и увидел вас, — сказал он, опершись на дверной косяк плечом. — Удивился, когда увидел, что тебя провожает Кай. Ты говорил, что у тебя работа. Кай устроился таксистом?       — Нет. У меня и была работа. Кай приехал ко мне под конец дня, принёс мне сладости и пригласил сходить на выставку. Он знал, что у меня сейчас тяжёлый период, и решил немного подбодрить. И всё. Я говорил, что не надо провожать меня, но, ты знаешь, его трудно переубедить в чём-то.       — И что, вы просто погуляли?       Ёнджун напрягся.       — Субин, он мой хороший друг. Мы просто…       — Я не устраиваю сцен ревности, если ты об этом, — перебил Субин мягко. Даже слишком. Ёнджун почувствовал себя неудобно из-за своих попыток оправдаться. В чём? Он ничего запретного и не делал. — Просто… это немного странно, не находишь? Ты поздно возвращаешься, тебе приносят еду на работу, провожают домой, вы ходите вдвоём на выставки. Это звучит, как ухаживание, а не встреча друзей. Ты уверен в Кае?       — Это не было ухаживание, а даже если так, то что плохого в том, что друзья заботятся друг о друге? Что-то о Патриции ты так не печёшься, а у нас с ней таких «компроматов» гораздо больше, — поспешил парировать Ёнджун, пока сдерживая себя. — Он чувствует, когда мне тяжело. И он рядом, когда мне это нужно. Ты со мной время проводить не хочешь, почему тогда нельзя другим? Или я должен сидеть взаперти и ходить только на работу? Я не знал, что мне теперь нужно отчитываться. Особенно учитывая, что сам ты считаешь ненужным уведомлять меня о своих гулянках.       Ёнджун почувствовал, как внутри всё возгорается, а глаза намокают.       — Ничего такого. Я просто наблюдаю, — сказал Субин. — Ты не обязан оправдываться, правда. Просто подумай: если бы это всё происходило со мной, что бы ты подумал?       — Ничего бы не подумал. Ты с Кариной много времени проводишь. И ничего — небо не упало на землю.       — Я думаю, ты просто скучаешь по Италии. По тем ощущениям. По драмам. Там всё было более живым, не так ли? Ты так привык к драме, что теперь не можешь жизнь без неё? Без этого постоянного движа? В Корее всё по-другому, и если ты хочешь жить тут, то тебе нужно принять правила нашего менталитета. Увы, я такой, какой я есть. Я понимаю, что тебя бесит то, что я домосед и не люблю пьянки и гулянки, но ты сам выбрал встречаться со мной. Для чего ты тогда хочешь меня исправить и давишь на жалость?       — Я не…       — Не нужно перебивать.       — Субин…       — Я пойду прогуляюсь, — спокойно сказал он. — Подышу. А ты подумай о том, что тебе вообще нужно от меня. Любишь ты меня или я тебе нужен только для того, чтобы закрывать потребности.       Словно выстрел, дверь захлопнулась.       Ёнджун остался один в квартире, в беззвучном пространстве, и только электрический чайник бурлил и закипал. Воздух сделался тяжёлым, как будто в нём растворилось что-то невидимое, липкое, клейкое, и он подошёл к окну, открывая его настежь и вдыхая прохладу, освежающую голову. Река шумела. Он упёрся руками в подоконник, опустил голову и тяжело выдохнул. Он вновь всё испортил, хотя даже не успел осознать, в какой момент всё стало утекать из-под его контроля. Он только что контролировал всё — и вот уже леска сошла из рук, и он натворил делов. О чём вообще говорил Субин? Как он к этому пришёл? Разве Ёнджун давал ему почву для таких мыслей?       На секунду в голове появилась идея написать Каю. Или Карине. Или Патри. Но он поставил телефон на зарядку и пошёл в ванную, чтобы помыться и лечь спать. С него на сегодня хватит. Теперь разбита не только его голова, но и сердце. И вина в этом лишь его.