Полотно Баския

You'll be the saddest part of me A part of me that will never be mine It's obvious Tonight is gonna be the loneliest

      Субин проснулся сам по утру, стерпев за ночь три кошмара. Пульс стучал в шее, тело пропиталось холодным потом. Он даже не помнил, что ему снилось, но в последние недели он совсем стал плох. Спальня всё ещё была погружена во мрак, однако предрассветный туман освещал подоконник и пытался прорезаться сквозь плотные шторы. Он полежал пару минут, уткнувшись лбом в край подушки, и всё это время думал, стоит ли вставать.       Он давно хотел бегать, и все эти планы на утреннюю пробежку обычно заканчивались после «начну с понедельника», «начну в новом году» и «ну вот завтра точно побегу». И вот сейчас, очнувшись от очередного кошмара, Субин подумал, что это, наверное, отличная мотивация наконец-то встать и сделать что-нибудь. К тому же утренний Сеул прекрасен, особенно если бегать возле реки Хан, и он так себя вдохновил визуализацией в голове, что захотел поскорее собраться и пойти на прогулку.       Ёнджун остался на ночь у друга, а потому в доме было тихо, и он не боялся как-то шуметь, потому как и будить было некого. Кошка уже готовая сидела возле пустой миски и молчаливо ожидала, когда же явится запасной хозяин и соизволит её накормить. Он быстро умылся, оделся в облегающую спортивную форму и вышел в шесть с копейками из дома, прихватив с собой телефон, ключи и многоразовую бутылку воды.       Воздух на улице был ещё влажный и холодный, Сеул ещё не до конца проснулся, и утренний ветер на Мапо прохаживался между зданиями, особенно сильно задувая на перекрёстках. Вдев в уши эйрподсы, он включил микс музыки для спорта, зажигающей энергию в теле, и отправился трусцой по петляющей дороге, ведущей к набережной. Река была похожа на гладкую сталь. Из людей он встречал лишь редких бегунов, пожилые пары, велосипедистов в форме, машин тоже можно было пересчитать по пальцам. Всюду отдыхали бродячие собаки, иногда виднелись белочки в поисках упавших орешков.       Первые два километра были пройдены, и он остановился, весь красный, уставший и желающий пить. Стал идти по беговой тропе вдоль реки и наслаждаться холодным воздухом, бьющим со стороны воды. Ему нужно было о многом подумать. И особенно много подумать о том, что происходит у них с Ёнджуном. Как ему казалось, у них всё было в полном порядке, и даже если были какие-то острые углы, то их получалось сглаживать, или же на них просто закрывали глаза. Но, как показали их последние разговоры и внезапно разгоревшаяся ссора, это было далеко не так.       Он жалел о том, что так наехал, имея в оружии сомнительные доводы. Можно даже сказать, что он просто оклеветал его; вероятно, так оно и случилось. Ему хотелось бы, чтобы Ёнджун больше времени проводил дома, возможно, они бы чем-то занялись — как, например, с теми же коллажами. В итоге у них получилось просто прекрасно. Ходить по музеям, выставкам, многолюдным мероприятиям было не для него — он сильно уставал и только мучался, а если мучался он, то мучался и Ёнджун, потому как желал всегда лишь взаимного удовольствия. Субин с сожалением думал о том, что, наверное, с ним что-то не так. У Ёнджуна так много друзей, с которыми он проводил время, и тот же Кай выглядил в сравнении с ним гораздо более выгодной партией. Возможно, если бы Ёнджун не был столь предан, если бы в нём было хоть немного гнили, он бы без оглядки ушёл бы к Каю. И, возможно, если бы не был католиком. А Кай не был иудеем. С другой стороны, Ёнджуну ничего не мешает быть в отношениях с ним, Субином, а ведь он атеист.       Он зашагал быстрее, снова переходя на бег.       Он абсолютно не знал, как выстраивать отношения. Не то чтобы его никто не учил — можно ли этому вообще научить? Конечно, всё закладывается в детстве, но и его родители тоже не показатели идеальных взаимоотношений. Ему в любом случае нужно было бы переучиваться. А как научиться выстраивать отношения, если даже не знаешь, чего хочешь от жизни? Всю жизнь он был сам с собой. Окружён людьми, но не с ними. И теперь, когда появился кто-то, кто по-настоящему хотел быть рядом, он начал вести себя, как ребёнок, которому дали хрустальную игрушку, а он из страха разбить её прячет в шкаф. Всю жизнь он пытался чем-то заниматься, но всё было не то; либо он долго не задерживал внимание, либо не нравилось родителям, либо у них не было денег, чтобы позволить себе увлечение.       И что ему делать теперь? Куда ему стремиться и чего желать? Ёнджун всегда говорит, что им нужно вместе расти и развиваться. А куда развиваться ему? Если он достиг уже своего апогея. Его отец — рыбак, мать — домохозяйка. Он сам учитель физкультуры, и ему всегда казалось, что этого достаточно для спокойной жизни. Ему неинтересно путешествовать, неинтересны искусство и показы мод, в этом он совсем ничего не понимал. А Ёнжуна словно тянуло везде и всюду; всюду, куда ему самому было страшно даже ступить. Ёнджун крутился всю жизнь в вещах, в которых Субин чувствовал себя неуверенно, не в своей тарелке, и теперь приходилось выбирать между ростом неизвестно куда и спокойной размеренной жизнью, где судьба всё сама расставит по полкам.       Пройден ещё один километр. Протёр лицо рукавом. Было прохладно, по вискам струился пот. По тускло освещённой аллее шёл дедушка в костюме для скандинавской ходьбы. Чересчур бодрый для этого часа.       Он вспомнил, как Ёнджун сидел на полу и скотчем соединял пазл, который собирал вместе со своими воспитанниками, чтобы потом его забрать домой и повесить. Он до сих пор висел у них в спальне на двери, большой пазл на тысячу кусочков со зверятами. Субину тогда было приятно видеть, как Ёнджун горит своим делом, как много он улыбается и как рассказывает о воспитанниках, как о собственных детях. Тогда Ёнджун говорил, как ему спокойно, как он рад возвращаться домой, зная, что его всегда ждут и что его любят.       А теперь тебе со мной неспокойно, да? — подумал Субин, и картинка перед глазами исчезла, обнажая вновь пустую аллею. Он ожесточился и почувствовал укол обиды, а ещё волну холодной несправедливости, целую снежную лавину посреди июля. Он понимал, что сам нарушил этот хрупкий покой. Сам начал колоть. Но что дальше? Извиниться? Сказать, что он не хотел, чтобы так получилось? Что это всё из-за страхов? Из-за сомнений в себе, а не в Ёнджуне?       — Можешь ли ты помочь мне с одной вещью? — спросил он у Ёнджуна несколько дней назад. Неделю? Случилось это когда-то…       — Конечно! С чем помочь? — загорелся Ёнджун. Даже внешне было заметно, как он всё его естество потеплело, и уже на этом моменте Субину стало даже как-то неловко, интимно; более интимно, чем при физической близости. Ёнджун хвостиком последовал за ним в комнату. Он же открыл на ноутбуке документ с расписанными занятиями.       — Вот. Можешь просмотреть и сказать, как тебе?       — Конечно. Секунду, — Ёнджун взял ноутбук себе и внимательно прочёл все занятия, обдумывая все прописанные цели и методики, подобранные под возраста. Он читал долго, и Субин нервно перебирал пальцами, всматриваясь в сосредоточенное лицо своего парня. На его мило заколотые красные волосы. И тогда он подумал в который раз, что Ёнджун во многом похож на девушку. — Ты прекрасно поработал. Думаю, им понравится. Пару занятий я бы, конечно, не проводил, чисто потому что сам такое не люблю. Но если твоим детям это понравится, то супер. Расскажешь мне потом?       Он хотел услышать не совсем это, но другого от Ёнджуна ждать не стоило. Он забрал свой ноутбук, пожав плечами. Ёнджун остался сидеть на кровати, смотря ему в спину, и чем дольше затягивалась тишина, тем сильнее появлялось ощущение, что что-то не так. Словно что-то между ними натягивалось.       — Так с чем помочь?       — Да забей.       — В смысле?       — Ну, тебе не очень зашло. Поэтому я ещё, наверное, посижу над ними. Я бы хотел более подробное мнение о них, что именно тебе не нравится.       — Так я же не говорю, что они плохие. С ними всё в порядке. Может, я неправильно выразился. Имею в виду, что в некоторых я бы сам не участвовал.       — Угу, я понял.       — Так… с чем я могу помочь?       — Да не переживай, я спрошу у нейронки. Можешь дальше заниматься своими делами.       — Эй, я вообще-то хочу помочь. Зачем ты просил помощи, если теперь отказываешься от неё?       — Мне не нравится, как ты отвечаешь на мои вопросы.       — Какие вопросы? Скажи конкретно, с чем тебе помочь, и я помогу.       — Не хочу нагружать тебя.       — Субин. Помощь — мой язык любви. Что значит нагружать? Я только рад помочь.       — Не знаю. Не думаю.       Ёнджун глубоко вздохнул и вскочил с кровати. Злость внезапно захлестнула него, угрожающая захватить разум, но пока он управлял собой. Вдохнул, выдохнул. Субин даже не решился повернуться к нему, чувствуя, как по плечам стекает тёмная субстанция кокона, закрывая его в своём мире.       — Окей. Спрашивай у кого хочешь. Но просто знай, что лишать другого человека его языка любви — это подло. И мне очень обидно. И не удивляйся, если в следующий раз ты захочешь что-то вкусное, а твоя кухарка вдруг пошлёт тебя на хуй.       — О чём ты говоришь? Чего ты так завёлся?       — Ничего. Спрашивай у кого хочешь что хочешь. Мне жаль, что я ничем тебе не могу помочь. И, видимо, никогда не мог.       — Ну, что поделать.       Ёнджун хотел бы захлопнуть дверь в спальню, но у них нет двери, а потому просто ушёл в ванную комнату и заперся там. Субин со стыдом вспоминает, что слышал, как его парень плачет. Однако его парень часто плачет. Он просто очень эмоциональный. И всё же Субину было немного стыдно сейчас из-за своих воспоминаний. Возможно, ему стоило извиниться? В последнее время они действительно отдалились, и, возможно, именно по его вине.       Он поднимался по ступенькам к подъезду, вбирая в себя тепло утреннего Сеула. Воздух стал плотнее, уже чувствовалось, что к полудню потянет жарой. Пробежка дала странное облегчение — будто бы его выпотрошили, и теперь внутри была странная свобода и приятный простор. Квартира по-прежнему была погружена в уютный полумрак. Он разулся, прошёл на кухню, насыпал кошке корма, включил чайник и только собирался налить себе воды, как зазвонил телефон. Звонила мама.       Неприятное чувство закололо грудную клетку и руки. Поднимать трубку не хотелось, но он много раз сбрасывал её, ссылаясь на кучу работы, а сейчас просто не имел возможности. С другой стороны — а почему она звонит в вовсемь утра в субботу? Может, он спит? Что было бы правдой, если бы не кошмары.       — Алло, — ответил он, стараясь звучать обычно.       — Сынок! Доброе утро. Ты что, уже не спишь?       — Да, я… сегодня рано встал, решил пробежаться.       Мама, как всегда, обрадовалась новой полезной привычке.       — Умница. Смотри, не перегружайся! А то в прошлом году спину тянул, помнишь?       Он даже не улыбнулся.       — Помню. Осторожнее теперь.       — Ну хорошо. Я вот что хотела спросить. У тебя ведь отпуск скоро? Или уже начался?       Субин кивнул, хотя мать этого, конечно, не видела.       — Будет в августе.       — Вот и прекрасно. Мы с папой подумали… может, приедешь к нам на недельку-другую? И девушку свою привози. Всё-таки пора бы уже познакомиться, а то ты всё один да один приезжаешь. Сколько можно? Ты же не младенец уже. Отправим её с папой на ловлю крабов. Посмотри, выдержит ли она нашу семейку.       Субин замер. Эта ложь затянулась уже на три года, и чем дальше он скрывал от родителей страшную правду о себе, тем неудобнее было искать отговорки. Зачем он вообще сказал им, что встречается с кем-то? Лучше бы для них он оставался холостым. Узнай родители, что у него есть парень, они откажутся от него, и тогда он будет один во всём мире.       — Мам, ну… я думаю, что она не сможет поехать. У неё тут работа, ты же помнишь. Тем более она только сама приехала из отпуска, так что её не отпустят в ещё один в ближайшее время.       — Ну, а может, вы приедете к нам на соллаль? Или на чхусок? Тогда у всех выходные, тем более семейный праздник, нехорошо, когда ты один приезжаешь. Так что вот так. Приезжайте вместе на чхусок, будем ждать. А тебя мы ждём в отпуск. Тут все мои подружки за тобой соскучились, а я им только фотографии показываю. Хоть бы сфоткался со своей девушкой! Перед подружками уже стыдно, что сын ничего не шлёт.       Субин отступил от стола и прошёл в комнату, где включил кондиционер. В голове звенело.       — Мам, давай мы сами разберёмся, ладно? Я приеду в отпуск. Насчёт чхусока посмотрим. Может, она захочет к своим родителям. Да и… она стесняется…       — Субин, ну ты же взрослый мужчина. Не маленький мальчик. А то всё как будто прячешь кого-то. Мы же твоя семья.       Он закрыл глаза. Да, именно поэтому и прячу. Потому что вы — моя семья.       — Мам, я просто не хочу торопиться.       Мать вздохнула. Неодобрительно, разочарованно, даже немного раздражённо. Она слышит эти отговорки уже в сотый раз и давно уже не верит своему сыну. Но Субину всё равно, пусть она хоть вовсю разнесёт его перед глазами своих подружек, пусть он будет самым ужасным сыном на всей земле, но так он хотя бы останется ей сыном.       — Ладно. Но смотри у меня, не затягивай. А то мы всё ждём-ждём, а внуков так и не дождёмся…       Он сжал трубку и выдавил улыбку:       — Угу. Я помню. Мы разберёмся сами.       Они ещё немного поболтали: о погоде, о папином новом увлечении выращиванием чеснока, о здоровье бабушки. Субин слушал рассеянно, вставлял реплики, но голова плыла. Сердце снова сжалось. Его вывернуло изнутри. Он знал: он не сможет быть честным с родителями. По крайней мере, сейчас. Возможно, вообще никогда. Хотя последнее время он думал о том, что, может, ему действительно попробовать найти себе девушку? Может, отношения с Ёнджуном — это не навсегда?       После разговора с мамой стало ещё тоскливее, и теперь вместо свободы внутри он чувствовал просто пустоту. Они с отцом живут в Ённине, в четырёх часах езды от Сеула. Он всю жизнь рос в провинции Чолла-намдо, на праздники они приезжали в столицу провинции, Мокпо, смотрели зимой на салюты, летом приезжали на ловлю крабов, ходили по берегу в моменты отлива и собирали на берегу ракушки, которые приносили с собой в ресторанчик у береговой линии, и они ели собственными руками собранных моллюсков, жаря их прямо за столом. Субин там же ходил в школу, встречался впервые с девочками, некоторых из них даже видела мама, но как только он уехал учиться в Сеул, она больше не слышала о его личной жизни ничего. Он словно оборвал трос, держащий их, и вырвался из-под крыла, как самый настоящий птенец.       Он выключил телефон и положил его экраном вниз на край стола. Хотелось просто лечь на пол, прижаться затылком к прохладным плиткам и не вставать, пока сквозной ветер с балкона течёт по его телу. Но вместо этого Субин осмотрел пол, на котором мог бы лежать, и заметил полный хаос, в который превратилась их квартира: кошачья шерсть клубилась в углах, на его рабочем столе стояли слипшиеся бокалы и чашка от вчерашнего чая; на кухне в раковине лежали тарелки, открытый пакет с рисом, непомытая миска, переполненная мусорка. Постель их была спутанной, словно он ночью с кем-то дрался; возможно, это недалеко от правды. Он прошёлся по спальне взглядом, задержался на двери с приклеенным пазлом — зверята с добрыми глазами смотрели на него и подталкивали к действиям.       Он включил музыку с телевизора, выбрал джем-плейлист с Фло Ридой, Питбулем, Рикки Мартином и другими певцами, зажигающими тело энергией, и взялся за дело. Пылесос прошёлся по всей квартире, в том числе и под кроватью, и за диванами; также он отсоединил ножку пылесоса и провёл по всем труднодоступным местам. Он сменил постельное бельё, убрал лишние подушки в ящик, разобрал стопку мелкого хлама на полке у двери. Отдраил всю кухню: раковину, плиту, даже стекло вытяжки, которое вечно покрывалось пятнами, шкафчики, столешницу, микроволновку вымыл изнутри и духовку. Даже холодильник протёр и открыл морозильник, чтобы немного оттаял. Пересыпал корм для кошки в новую банку и сменил гранулы в лотке. Остановился только ближе к полудню, когда уже чувствовал приятную, утомлённую тяжесть в плечах и немного головокружение от чистоты и запаха хлорки, которой он промыл пол, смешав один к одному хлорку и кондиционер для белья.       Он прошёл в ванную и включил воду. Пока она нагревалась, снял с себя домашнюю одежду и, задержавшись у зеркала, на секунду посмотрел себе в лицо. Глаза чуть припухли от недосыпа, в левом глазу белок покраснел из-за лопнувших капилляров. Что он будет делать, если Ёнджуну надоест возиться с ним? Он чувствовал, что этот момент вскоре наступит, как это происходило всегда. Субин смотрел на себя, вслушиваясь в плеск воды, и думал о том, что его невозможно было полюбить. Что он всегда и во всём отличался от других людей. И несмотря на то, что Ёнджун говорит ему, что любит его, Субин не чувствует этого; и исход, вероятно, наступит скоро. Но что тогда он будет делать? Если эти отношения закончатся, то ему больше не нужны будут отношения — всё равно каждые из них заканчиваются одинаково.       Может, и правда стоило просто сказать, что ему страшно. Не прятаться за упрёками, а признать, что он не умеет быть хорошим парнем и что он не знает, как правильно, что он точно так же нуждается в защите.       Он зашёл под тёплый душ и дал воде стечь по телу, счищая усталость. Всюду лежали многочисленные баночки Ёнджуна, с собой он взял лишь небольшие бутылочки из-под тестеров. Слабо улыбнувшись своим мыслям, Субин взял немного шампуня с запахом дыни и намылил голову — запах был сильный, химозный, и вряд ли у этого шампуня был хороший состав, но Ёнджун его очень любил, и каждую ночь он пах спелыми летними дынями — и сейчас этот запах вызывал у Субина меланхоличные, тоскливые ощущения. Сердце сжималось. Может, он действительно слишком грубо обходился с Ёнджуном. Всё же он скучал по нему в его отсутствие.       Когда он вышел, время шло к двум. Он быстро оделся в повседневное: льняные светлые брюки, свободную рубашку со свободными рукавами, которые подкатал, повязал на шею тонкий шарфик вместо какого-нибудь ожерелья, и в отражении вполне сходил за какого-то модного стилиста. Ёнджун бы вряд ли так сказал и похихикал бы над его попытками соответствовать. Субин покачал головой и снял с шеи шарф. Он взял сумку, где лежали наушники, кошелёк, блокнот с продуктовым списком, и вышел на улицу.       Солнце уже стояло высоко. Он прошёлся пешком по Мапо, дошёл до цветочного уголка, выбрал букет: синие васильки, немного ромашек и мелкий жасмин. Не слишком кричащий, но очень тёплый. Продавщица обернула его в бумагу и перевязала жёлтой лентой. Он поблагодарил её с лёгким поклоном. После этого зашёл в супермаркет. Купил рис, овощи, говядину; хотел приготовить пибимбап с хрустящим кунжутом и жареным яйцом сверху. Итальянское он не решался готовить просто потому что не сможет. Он и обычные вещи с трудом готовил, и для этого ему нужна была абсолютная концентрация. Захватил ледяной чай и любимое мороженое Ёнджуна в большом контейнере. Всё аккуратно уложил в пакет и пошёл домой. Настроение улучшилось.       Было уже почти три часа дня, когда Ёнджун написал, что уже собрался и скоро приедет.       По приходе домой он включил снова тот же джем, и заиграла «Standin' next to you» Чон Чонгука. Субин, подпевая, переоделся и отправился быстро готовить на чистой кухне, пользуя рецептом из интернета. Конечно, мама бы его возмутилась, что он такие священные традиционные блюда готовит по каким-то интернетным сайтам, а не от сердца, как его учила она, но если он будет готовить сам, то кухня сгорит уже через три, два, один.       Он стоял у плиты, завязав льняной фартук. Сковорода шипела, когда он выложил туда нарезанную говядину, предварительно обваленную в кунжутном масле и соевом соусе. Он не знал, делает ли всё правильно — в рецепте были такие странные формулировки, и он по-прежнему не понимал, зачем обжаривать морковь отдельно от цукини, но он правда старался. Ну, раз написано, значит так надо. Каждый овощ он укладывал в свою мисочку, думая с тяжестью о том, что потом ему это всё перемывать.       После Чонгука неожиданно включилась «Outro: Wings», и Субин с усмешкой подумал, что джем решил соединить все сольники и групповые песни группы в один плейлист, несмотря на то, что это как бы общий джем. Однако следующей включилась песня Ван Дирекшн, и теория разрушилась.       Он подпевал тихо, руками в перчатках перемешивая содержимое миски, собирая пибимбап из всех отдельно приготовленных ингредиентов. Обжарил два яйца, усадил их сверху, подлил немного пасты кочуджан, добавил кунжут и чуть-чуть водорослей, нарезанных полосками. Получилось даже красиво. Он с гордостью посмотрел на две порции. И на вазу с цветами, уже поставленную у окна. Гата потёрлась головой и телом о его ногу и протяжно громко мяукнула, почувствовал запах говядины.       — У тебя уже есть корм. Иди и кушай.       Если верить приложению и геолокациям, Ёнджун был уже на подходе.       Он едва успел вытереть со стола последнюю каплю соуса, как дверь открылась. Субин снял перчатки, кинул их в раковину и быстро подошёл к двери, чтобы встретить своего парня — его он увидел ещё на улице, через окно, и приехал он на такси один. Его сердце билось неровно, и не от волнения, а от какого-то тихого тревожного тумана внутри.       Ёнджун был немного уставший, нижние веки его припухли и формировали тень под глазами, однако он приподнято улыбался и обнял Субина, привычно целуя его в щёку. В сумке через плечо звенели ключи, царапая защитное стекло телефона. Маленький чемоданчик он оставил возле дверей и разулся, ступая на пятки кроссовок. Он выглядел чуть менее ярко, чем вчера, но всё ещё сохранял тот странный, вымученный блеск, который Субин не мог толком расшифровать.       — Привет, — сказал Ёнджун, и глаза у него на секунду расширились, когда он осмотрелся и заметил перемены. — Ого. Какая чистота! Ты что, сам всё убрал? Без меня?       — Угу. Подумал, раз ты вне дома, я уберусь по-быстрому. Теперь у нас даже можно нормально жить и не стряхивать ноги перед кроватью, как зимой, перед тем как сесть в машину, — пошутил Субин, закрывая за ним дверь. — Я и поесть приготовил. И… загляни на кухню, да.       Ёнджун оставил свою сумочку на вешалке, бросил взгляд на пол, на аккуратно сложенные тапочки, на отдраенную до белизны плитку кухни, и впервые за всё утро у него что-то скрутилось внутри; это не было похоже на тревогу, скорее было чем-то забытым и почти что детским. Его сердце застучало чаще, и он поймал себя на том, что хочет прижаться к Субину лбом, залезть на него с ногами и не отпускать. И это сильно контрастировало с теми мыслями, которые его окружали ночью. И это совершенно не совпадало с тем решением, которое он вывел для себя, уезжая от Кая.       — О, ты купил и цветы… Это так мило, Субин.       Ёнджун закусил губу и подошёл ближе к вазе, рассматривая букетик в крафтовой бумаге. Он посмотрел на еду, аккуратно накрытую, на блестящие столовые приборы, потом взглянул на Субина. Не находилось слов, чтобы описать всё, что он чувствовал; а чувстовал он весь спектр — и вину, и счастье, и укор, и преданность, и разочарование, и надежду. Всё вместе. Он приехал, настроенный говорить и решить проблему раз и навсегда, а сейчас ему было стыдно предъявить что-либо Субину, просто потому что он повёл себя сейчас, как настоящий любящий парень. И раз он правда позаботился о нём, не будет ли Ёнджун полным кретином, если скажет сейчас что-то? Будет. И это будет жестоко, несправедливо и неправильно.       — Спасибо, — только и сказал он, подходя обнимая Субина за плечи. Тот медленно обнял в ответ. Они стояли так несколько секунд, и только потом Ёнджун добавил, хихикнув: — Ты пахнешь соевым соусом.       — Ну хоть не хлоркой, — хмыкнул Субин. Ёнджун мягко обнял его лицо ладонями и поцеловал. Складка между бровей разгладилась, и Субин улыбнулся. — Пошли есть?       — Конечно! Я жутко голоден.       — Тебя что, не кормили там?       — Мы вчера поели доставку и утром поели рамён. И на этом всё. Боюсь, чтобы желудок не отказал мне раньше времени.       — Тогда бегом есть.       — Есть, сэр!       Садясь за стол, они оба думали об одном и том же: поговорить всё равно нужно будет. И как только появится ещё одна причина, разговору быть в тот же момент.       Собственно, ждать его долго не пришлось.       Вечером они занимались каждый своими делами в спальне. Кошка тёрлась о голени, постоянно подлезая под ноги, вызывая только шикания Ёнджуна и просьбы свалить, пока не наступили, а хомяк устроил гонку с самим собой и носился в колесе так, что грохот стоял в каждом уголке дома. Субин взял работу на дом на выходные и заполнял отчётности, несмотря на то, что время близилось к десяти часам. Ёнджун лёг в кровати, уложив ноутбук на колени, и готовился к онлайн-тесту по курсу повышения квалификации, который нужно будет пройти в среду, до супервизий. В голове с трудом укладывались все новые термины, значение которых он знал и давно использовал, но вот сами навороченные именования — как нож в череп.       — Знаешь, мне предложили пройти курс в Китае и все говорят, что мне нужно ехать, а я хочу быть просто чилл гаем и ничего не делать по жизни, — невзначай сказал Субин. Ёнджун усмехнулся и дёрнул уголком губ, делая себе пометку на детской антероретроградной амнезии.       — Сначала ты работаешь на работу, а потом она на тебя — и вуаля, ты чилл гай.       — Так я буквально сейчас так и делаю.       — Ну, тогда можно быть ещё круче и мощнее, — Ёнджун стрельнул глазками, повернувшись к работающему Субину. Субин же не очень обрадовался этому тейку.       — Зачем?       — Чтобы быть ещё мощнее и круче?       — Зачем?       Ёнджун пожал плечами, переводя взгляд в экран ноутбука.       — Жить хорошо будешь, все мечты исполнятся. Класс же.       — Моя мечта быть таким как все. Она сбудется, если я буду ебашить?       — Агась. Все так и делают в целом.       — Не верится, — Субин качнул головой, наклоняясь над отчётом. — Я только и вижу, как все пьют кофе и делают пилатес.       — Ну, можно подумать, по твоим соцсетям сильно заметно, что ты ебашишь. Ты же тоже кофе и музей выставляешь, а на деле ебашишь ещё.       — По моим? По моим соцсетям я профбездельник, — Субин нервно рассмеялся. — Если в инсту зайти, то меня там вообще уже не существует.       — Ну вот, видишь.       — Что именно?       — Ну, в соцсетях ты профбездельник, а на самом деле работаешь. Вот и других так. Они ебашут, но по постам в интернете у них идеальная жизнь.       — Так я и в жизни бездельник, — сказал он, подписывая документ и принимаясь за следующий.       — Боже, — Ёнджун рассмеялся, — и с кем я говорю? — он поднял глаза к потолку и осмотрелся. — Откуда звук идёт?       Субин недовольно зыркнул на него, протянув недолго паузу и даже не вчитываясь в документ. Напряжение в комнате резко возросло, накалилось, не достигая разума Ёнджуна. Он и взгляда-то на себе не заметил, продолжил выделять термины и иногда переключаться между записью вебинара и заметками, выписывая себе ключевые моменты, которые могут стрельнуть в тестировании. Эх, жизнь жестянка — обычно-то он тестирует людей… Фраза, которую постоянно использует Кай, прицепилась к нему.       — Я не понимаю, в чём проблема, — начал Субин.       — А?       — Почему последнее время ты пытаешься меня унизить?       Ёнджун почувствовал, как в груди налился огромный ледяной шар, медленно опускаясь вниз по внутренностям, оседая в желудке. Руки и шея покрылись холодным потом. Ощущение опасности возросло до предела, натягивая все нитки. Он сглотнул, дёрнул непонятливо головой и внимательно всмотрелся в выражение лица Субина.       — В смысле?..       — Мне не нравится такое обращение к себе, если честно.       — Какое? В смысле унизить? Где? Я же шучу. У меня настроение хорошее…       — Буквально везде.       Субин встал из-за рабочего стола и пошёл на кухню, оставив Ёнджуна в одиночестве переваривать неожиданную претензию, которая, по его скромным субъективным ощущениям, взялась из воздуха и пырнула его в грудную клетку. Протянув мысленно ругательство, Ёнджун отложил ноутбук, встал с кровати и отправился вслед на кухню, чуть не сорвав занавесь вместо двери. Субин просто включил чайник и стал ждать, пока он вскипит. Ёнджун уселся за стол, сложив ладони в замке, и уставился на спину Субина.       — Я не понимаю где, потому что я не унижаю тебя, никогда. Я просто разговариваю, обсуждаю чё-то, шучу, — Ёнджун неловко почесал затылок. — Ну, мнение своё иногда говорю. Если мнение не совпадает, то просто отшучиваюсь и думаю, о чём ещё поговорить. Где я унижаю?       — Буквально везде. Каждый наш разговор этим заканчивается.       Ёнджун ступорно проморгался.       — А можно конкретнее? Я просто не понимаю, правда. Я разговариваю как обычно, везде и со всеми…       — Раньше ты так со мной не разговаривал. Поэтому я и не понимаю, почему я заслужил сейчас это. Даже вот последний наш разговор.       — В смысле заслужил? Я же просто разговариваю… — Ёнджун встряхнул головой. — Я вообще не понимаю, если честно, в чём проблема. Я не понимаю, как я говорил раньше и как говорил сейчас. Я говорю в комфортной для себя манере; конечно, раньше было больше социально желаемого поведения, но мы все люди, это нормально. Если тебе некомфортно, ты должен сразу говорить об этом: почему, как, из-за чего и зачем тебе некомф. Если есть претензия, надо её уж полностью выкатить, объяснить и сказать мне, как надо делать тогда. Сказать: «Ты хуйня» и уйти — это, конечно, удобно, но это ничего не поменяет. Скажи, что не так. Я правда не понимаю. Я же обычно разговариваю…       — Ладно, — Субин пожал плечами, потухая на глазах. Словно воздух вокруг него уплотнился и стал тянуть к земле. — Значит, мне просто показалось. Сорри. Моя вина.       — Да тут нет ничьей вины, — Ёнджун развёл руками. — Это было просто недопонимание.       — Ладно, — Субин залил пакетированный чай кипятком, перемешал ложкой и отправился обратно в комнату. — Пусть будет так.       Слова остались звоном в воздухе. Ёнджун снова остался один, на этот раз в прохладной кухне, с возрастающим грузом вины за спиной, который охотно конкурирует с возбухающем в груди и голове узлом злости. Он уронил лицо в ладони и протёр начавшие слезиться глаза; Субин снова петлял, крутился и избегал любого соприкосновения с решением проблем. Он кошмарно устал разгребать всё сам, постоянно втягивать разговор и отбивать любые попытки уйти в болезнь.       Ёнджун остался сидеть за кухонным столом, чувствуя, как начинает дрожать подбородок. Он стёр влагу со щёк, прежде чем та успела упасть, и встал. В горле стоял ком. Он не хотел плакать. Он вообще не хотел плакать, но тело будто знало лучше, как реагировать; и часто это было для него преградой к разрешению споров, потому как он просто не выдерживал давления в свою сторону. Но сейчас другого варианта нет. Нужно решить всё здесь и сейчас. Он подошёл к спальне, постоял секунду, потом зашёл и аккуратно подошёл к севшему за рабочий стол Субину. Тело дрожало, мозг был уверен, что оставаться здесь было небезопасно.       — Ты не должен делать вид, что всё нормально, если ты считаешь, что я тебя унижаю, — начал он, тихо, выверяя каждое слово. Он старался подбирать максимально экологичные и недвусмысленные выражения, чтобы верно донести свою мысль, ведь, как показала практика, иначе выходит полный звиздец. — Я правда не понимаю, что я сделал. Но если я тебя как-то задел, то скажи мне это прямо.       Субин обернулся с кресла, хотя уже собирался снова сесть за работу.       — Я же сказал. Мне кажется, ты меня принижаешь. Если ты не так это чувствуешь, то хорошо. Значит, это просто я… у меня не то восприятие.       — Нет, — резко ответил Ёнджун. — Ты не можешь накидываться с обвинением, а потом делать вид, что тебе просто показалось. Не нужно катать меня на качелях. Это нечестно и нездорово.       — А ты хочешь, чтобы всё было честно и здорово? — усмехнулся Субин, резким движением выпрямляя спину и вставая из-за стола, подходя к Ёнджуну так, что тот даже сделал шаг назад, стараясь избежать столкновения. — Тогда, может, и ты скажешь, почему на мне вся эмоциональная работа в отношениях? Почему это всегда я говорю, что не так? Почему ты всё переводишь в шутку, и мне приходится всерьёз вытаскивать из тебя слова?       Ёнджун оторопел. Нет, стоит называть вещи своими именами: он знатно ахуел.       — Потому что когда я говорю всерьёз, ты начинаешь говорить, что я манипулирую или что я придираюсь. Потому что когда я начинаю честно говорить, ты встаёшь и уходишь на кухню.       Его язык начинал заплетаться. Ссориться на чужом языке совсем не так удобно, как ссориться на родном. И время от времени ему очень хотелось перейти на итальянский.       — Да не уходил я! — воскликнул Субин, повысив голос. — Я просто не хочу устраивать драму!       — А я что, устраиваю? — Ёнджун тоже начал говорить громче. — Я просто хочу, чтобы ты хотя бы один раз остался в разговоре, а не сваливал, делая из меня виноватого. У тебя всегда вторая половина разговора заканчивается фразой: «Ладно, пусть будет так». Это не разговор! Вот это называется манипуляция! Самая настоящая!       Субин молчал. Лицо у него было жёстким, сжавшимся. Но потом он бросил:       — Ну уж нет. Ты сам всё сводишь к слезам. Ты знаешь, как это работает. Ты начинаешь плакать — и всё. Я сразу чувствую себя виноватым. Ты делаешь это специально.       Ёнджун побледнел. Он моргнул, и действительно, слёзы снова стояли в глазах. Он сжал кулаки, будто пытаясь физически запретить себе что-либо чувствовать. Но это никогда не работало. Его захлестнула злость. Специально, значит? Специально?       — Вот как. Вот, значит, как! Mille cazzi nel tuo culo! Я не контролирую это, это реакция моего организма! У меня так работает тело. Когда на меня кричат, я плачу. Это не манипуляция, это реакция. Я не виноват, что мне страшно, когда люди злятся на меня. Тебе надо было лучше слушать в универе на парах, и тогда не было бы таких тупых выводов, bastardo.       — Тебе страшно? Тебе? — взорвался Субин. — А мне? Ты хоть раз задумался, что я тоже живой человек? Что я тоже чувствую, когда ты со всеми обжимаешься? Вечно у тебя этот флирт не заканчивается! А со мной разговариваешь, будто я пустое место! Думаешь, мне окей с этим? Мне тоже страшно. Потому что все вы говорите о любви, но на деле никто любить не умеет. Я просто смотрю за тем, как скоро ты решишь бросить меня, но вместо того, чтобы просто сделать это, ты ходишь по чужим домам и хрен знает, чем занимаешься. Думаешь, я не заметил, какой ты уставший? Вы же явно там не спали…       Он замер на полуслове. То, что вылетело у него изо рта, ударило по голове обоих. Ёнджун тоже замер, неверяще смотря ему в глаза поверх очков, все слова в момент оказались незначимыми. Он бегал взглядом по лицу Субина, пытаясь понять, может, ему показалось, может, Субин имел в виду совсем не это. Может, он оговорился… Но тишина затягивалась, и ставновилось ясно: он сказал именно то, что хотел сказать.       — Вот как. Ты ставишь под сомнение мою верность? Просто потому что у меня есть друзья? Потому что я не неудачник, который сидит в четырёх стенах и не видит смысла в жизни?       — А может, ты просто устал от меня, и теперь любое моё слово — это нападение? А может, всё, что я сказал, — это правда, и поэтому ты так с этого бесишься?       — Come puoi dire una cosa del genere? — Ёнджун больше не мог сдерживаться. Злость наполнила его до краёв, перекрывая канал здравомыслия и наливая глаза красным. А может, это были его взъерошенные волосы. Он остановился, глубоко вдохнул и отошёл назад, чтобы сбавить напряжение. Субин был чуть выше, и если раньше это не играло роли, то сейчас это полностью подрывало его чувство безопасности. А ещё Субин был во много сильнее. Вдохнув и выдохнув, Ёнджун перешёл на корейский. — Как ты мог вообще сказать такое?! Ты ведь знаешь, насколько для меня это важно. Насколько я сам боюсь предательства. Насколько я… боюсь тебя потерять. Ты же знаешь! Как ты можешь обвинять меня в таком… Я даже сказать это не могу.       — Я знаю, — ответил он глухо. — И, может быть, именно в этом и проблема.       — Что?       — Боишься предательства, потому что знаешь, как это, не понаслышке?       Ёнджун стоял как вкопанный. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как горло сжимается кольцом. Он хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить, но как он, блять, мог говорить такое?! Ёнджун не святой человек, он делал много глупостей за жизнь, но он в последнюю очередь… О Боги…       — Так вот что ты думаешь, — прошептал он почти беззвучно. — Ты считаешь, что я просто… я понял тебя.       — Нет, — отрезал Субин слишком резко. — Я считаю, что мы просто разные. Ты живой, яркий, талантливый, любимый всеми. А я… Я всегда чувствую себя не на своём месте. Даже рядом с тобой. Особенно рядом с тобой.       Он сел на край кровати, как будто у него больше не осталось сил. Плечи обвисли. Он уставился в пол. Долго молчал, и только после этого сказал:       — Я, наверное, просто не создан для любви. Мне легче быть одному. Я не умею быть нужным. Я не умею быть тёплым. Я не умею тебя поддерживать, не умею правильно говорить, не умею правильно чувствовать. И если я причиняю тебе боль, то, наверное, мне действительно лучше уйти.       Ёнджун не стал подходить к нему. Он остался возле порога, смотря со стороны на Субина. Ему даже не хотелось подходить к нему, чтобы утешить, пусть сердце сковывала тянущая боль. Он всё же его любил. Только вот ему было слишком обидно, чтобы вновь опекать и заботиться, словно всепрощающая мама, воспитывающая своего сыночка.       — Ты думаешь, мне всё это время было легко? — спросил Ёнджун уже тише. Соседи наверняка не были рады их разборкам. — Думаешь, я не чувствую, как ты отстраняешься от меня? Точнее, ты давно уже отстранился. Я тебе не нравлюсь. Ни как парень, ни как человек. Ты даже не делаешь вид, что я тебе нравлюсь. Я тебя люблю. Правда, очень сильно люблю, и я уже не знаю, что мне надо сделать, чтобы ты это заметил. Я постоянно надрываюсь, чтобы найти баланс между нашими отношениями и работой, между тобой и родителями, а ведь я ещё хочу детей, и как я смогу всё это вынести в одиночку? Никак. Это убивает меня. И ты всё время держишь меня на расстоянии или ведёшь себя, как ребёнок. Мне не нужен взрослый сын, который будет помогать мне с домашними хлопотами. Мне нужен партнёр, который будет вкладываться так же, как и я.       — Это всё было видно изначально. Ты знал, с кем начинаешь встречаться, и изначально тебя всё устраивало, — рассердился Субин. — Ты же психолог, неужели было так плохо видно, с кем ты водишься?       — Люди меняются, не знал? Хватит тыкать меня тем, что я психолог. Ты тоже так-то. Но что-то от тебя я здравых мыслей не слышу, только то, что ты ноешь и тебя всё вокруг бесит. Бедный и несчастный. У всех здесь равные условия, все встречаются с трудностями ежедневно, ты не один такой бедняжка. Только вот опустить руки и ныть — самый лёгкий вариант из всех возможных. Я лично придерживаюсь другой тактики. У меня, если ты не знал, депрессия. Диагностирована! Но я что-то не позволяю себе падать в грязь лицом, потому что у меня есть обязательства перед этим миром. Ты бы хоть раз попробовал спросить у меня, как я себя чувствую. Один я вечно тебе помогаю…       — А я тебя об этом просил? — голос Субина дрогнул. — Просил помогать и быть моей мамкой? Нет. Ты сам выбрал этот путь. Почему теперь виноват я?       — Вечно ты говоришь только про себя. Мир не крутится вокруг тебя, — Ёнджун был зол, но больше не плакал и не кричал. Его голос стабилизировался, и он просто был сильно раздражён. Желание говорить пропало. — Я тебя понял. Здесь уже ничего не изменить. Слушай, я пытался сделать всё лучше для нас обоих. Не нужно было кормить меня завтраками и обещаниями о том, что у нас впереди всё будет классно. Если ты изначально не собирался строить со мной семью и переезжать, надо было так и сказать. Мне, если честно, очень обидно. Пожалуй, мне нужно проветриться. Поживу пару дней у Патри.       Он отвернулся. Руки дрожали. Он взял телефон с зарядки и ушёл в ванную, тихо затворив за собой дверь. Это было даже хуже, чем хлопок дверью. Этот короткий жест сказал Субину больше, чем Ёнджун мог выразить словами.       В ванной шумела вода. Ёнджун стоял под душем, позволив каплям сбивать с кожи остатки злости. Его телефон валялся на краю раковины. Пальцы дрожали, когда он, завернувшись в полотенце, открыл чат с Патрицией. Он не стал выдумывать ничего лишнего, просто написал:

Вы🐈‍⬛

привет

могу переночевать у вас пару дней?

все объясню потом

23:13

      Ответ пришёл почти мгновенно. патри🎀 Конечно, приезжай. Ждём 23:14       Он не стал отвечать. Просто поставил быструю реакцию на ее сообщение и закрыл «Телегу». Вернувшись в комнату, где Субина уже не было, начал собрать чемодан, практически не думая: зарядки, носки, одежда. Он надеялся, что после случившегося Субин хоть немного образумится. Сейчас главное прихватить самое важное на пару дней, потому сунул ещё ноутбук, электронную книгу, побольше одежды, рабочие папки. Достал переноску, постелил туда старую футболку, которую Гата особенно любила и постоянно лежала на ней. Запаковал её лоток, уже вымытый, и миску в отдельный пакет. Забрал с собой корм и наполнитель, потому как у Бомгю и Патриции не было животных. Кошечка поняла, что происходит неладное, и мяукала постоянно, тревожно потираясь о его ноги.       Субин всё это время сидел на кухне, заварив механически чай и так и не притронувшись к нему. Перед ним стояла та самая ваза с цветами, купленными утром. Они выглядели чужими, будто купленными другим человеком, в другой реальности. Он смотрел, как чай медленно темнеет от настоя, и пытался понять, когда именно они свернули не туда, когда он начал так сильно бояться, что утратил способность чувствовать. Он любил Ёнджуна. Впервые в жизни чувствовал именно с ним, что его могут любить не за что-то, а вопреки всему, и понимал, что все слова, сказанные им, были просто от обиды. Он абсолютно всё сейчас просрал. И теперь Ёнджун уходит, потому что Субин сам его вытолкнул.       Когда чемодан уже стоял у двери, а Гата тихо попискивала из переноски, толкая её из стороны в сторону, Субин медленно поднялся со стула и вышел в коридор. Ёнджун уже стоял обутый, натянул капюшон и застегнул ветровку, которую недавно надевал. На глазах были очки, линзы он сунул себе в сумочку вместе с мелкими личными вещами, включая паспорта, ключи, проездные, удостоверения личности.       — Подожди, — хрипло сказал Субин. — Не нужно уходить. Пожалуйста.       Ёнджун взглянул на него, и Субину стало неуютно. Ёнджун никогда на него не смотрел вот так. Кажется, он никогда и ни на кого так не смотрел. Ёнджуна всегда было очень легко разжалобить, он самый сильный эмпат из всех, кого когда-либо видел Субин, но сейчас от его личности остались лишь жёсткость и нетерпение. И всё же Субин попытался:       — Я всё понял, правда. Я поступил сейчас как идиот, — Ёнджун только кивнул, соглашаясь. — Я испугался, когда ты стал для меня важным. Мне показалось, что я не справлюсь и что не заслуживаю тебя. Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу, чтобы всё закончилось вот так. Я готов исправиться. Готов делать всё, что нужно. Только с тобой я понял, что могу быть любимым и что я не просто мусор во вселенной.       Ёнджун долго молчал. Глаза у него наполнились болью и слезами. Но теплее он от этого не стал.       — Я всё это время знал, что ты боишься, и я старался не быть для тебя угрозой. Я терпел, ждал, надеялся, что ты откроешься. Я тебя очень сильно люблю, Субин. Но мне не хватает больше сил доказывать, что я достоин такой же любви. Я не должен заслуживать твою любовь, и я больше не могу всё тянуть один. Меня это разрушает.       Он посмотрел вниз на переноску с Гатой. Питомец тихо вздохнул внутри, скребясь по стенке. Мяу.       — Моё такси уже внизу на бесплатном ожидании. Прости. Мне не хочется доплачивать. Сейчас у меня нет лишних денег.       Ёнджун взял чемодан, затем переноску, и прошёл мимо Субина, стараясь не прикоснуться к нему и просто выскользнуть. Субин остался стоять в коридоре. Всё стало невыносимо тихо. И лишь слабый запах цветов из кухни напоминал, что утром он ещё надеялся на другое. Какой же он идиот.       Ёнджун спустился вниз, попросил водителя помочь ему загрузить багаж, переноску сунул на заднее сиденье и сел сам. Расстегнул замок переноски и сунул внутрь руку, чтобы погладить кошку и она не волновалась слишком много — в её возрасте опасны такие передвижения, но он не мог оставить любимицу с Субином, пусть он всегда заботился о ней. Ёнджун чувствовал себя хуже некуда: не только из-за отношений, висящих на волоске, но и из-за подвешенного состояния: ему хотелось разорвать отношения сейчас же, но при этом он слишком любил Субина, чтобы так жестоко обойтись с ним. Эмпат внутри него крутился и вертелся.       Итэвон оказался мокрым. Недавно по нему прошёл дождь, избежав район Мапо, и асфальт ещё блестел под уличными огнями, отражая вывески, уличные столбы и фары машин. Влажный воздух пах холодным бетоном и табаком. Такси свернуло во двор. У подъезда стояли двое в толстовках домашних с капюшонами, оба были одеты в домашние штаны — Патриция в пушистые, как облачка, Бомгю в клетчатые лёгкие, — в руках у них тлели сигареты. Патриция заметила машину первой — сразу бросила окурок, растоптала каблуком, шагнула ближе. Бомгю ещё сделал пару затяжек и медленно выдохнул, затушив окурок из пачки с логотипом аэропорта. Патриция сунула обе руки в карманы толстовки, с беспокойством высматривая лицо Ёнджуна. Ей было страшно увидеть его разбитым. Пока он ехал, она успела перебрать все варианты трагедии, и выводы у неё были неутешительные, хотя Бомгю уверял, что там ничего сильно страшного — никто не умер уж точно.       Ёнджун вылез с заднего сиденья с переноской и поставил её на скамью. Стоило ему взглянул в глаза Патриции, как слёзы вновь потекли, и он просто влился в её объятия, чувствуя на своей спине ноготки. Водитель вышел, открыл багажник, и Бомгю помог вытащить чемодан, прокатывая его к скамье.       — Stai tranquillo, tesoro, — тихо прошептала она, гладя его по голове. — Sei vivo, e basta.       Ёнджун стиснул зубы, втянул носом воздух, мотнул головой, как будто хотел поспорить с ней, но ничего не вышло, он был слишком слаб. Всё казалось каким-то недоделанным и странным, будто бы они расстались из-за глупости, всё казалось таким далёким и глупым, и он жалел о своём импульсивном поступке. Он словно убежал раньше финала. Что, если не нужно было всё вот так бросать? Что, если он действительно повёл себя как истеричка?       — Пойдём. Дома теплее, — прошептал Бомгю, похлопав Ёнджуна по спине и погладив, накрыв сверху руку Патриции. Она взглянула на своего парня с такой жалостью, что он и сам проникся трагедией. Не сказать, что он с Ёнджуном прям общался, они не очень ладили, но сейчас ему было его жаль. Никто не заслуживал такого отношения к себе. Или же это Ёнджун что-то натворил? — Пошли. Я возьму чемодан. Любимая, возьми приблуды для кошки. Тебе помочь с переноской?       Ёнджун выпрямился и вытер слёзы, качая головой и выдыхая.       — Нет, я понесу Гату сам. Спасибо.       Они втроём поднимались по лестнице: Бомгю тащил чемодан, Патриция несла пакет с игрушками, когтеточкой, большим лотком и миской, а Ёнджун держал переноску, посматривая сквозь решётку на тихо мурлычущую Гату. Патриция наклонилась, заглянула внутрь и с нежностью произнесла:       — Какая же ты красивая леди… не переживай, в твоём временном доме будет много любви. Я очень люблю кошечек.       — Простите, что я так. Я постараюсь куда-то увезти её, может, к Каю. У Бомгю же аллергия…       — Всё в порядке, — ответил Бомгю, запыхтевшись поднимать чемодан по лестнице. Ёнджун виновато поднял взгляд, и его глаза вновь наполнились слезами. — Я выпил таблетки. Ничего страшного, если пропью их следующие дни. Пусть ко мне в конмату только не заходит и на кухню. С остальным разберёмся.       — Простите, что приношу столько неудобств.       — В качестве извинений хочу послушать, что у тебя случилось.       — Угу.       В квартире пахло сушёными травами, красным вином и спелыми помидорами, они только-только закончили ужинать. Забыли выключить лампу в прихожей. На столе стояли бокалы с недопитым вином и полупустой бутылкой, и Патриция сразу пошла прибираться, чтобы сделать всем травяной женьшеневый чай. В чашку Ёнджуна она сразу добавила несколько капель успокоительного. Ёнджун же отпросился в ванную и закрылся там, чтобы привести себя в порядок и умыться. Патриция взяла его чемодан и завезла к себе в комнату, где он пока будет жить, туда же занесла кошку и выпустила её, достав лоток с миской и наполнив их. Остальное потерпит.       — Надеюсь, ты мне тут не устроишь войнушки, — прошептала Патри, смотря на кошечку. Старушка смотрела на неё огромными тёмными глазами, словно бусинки, и похожа она была на маленького котёночка. Сердце растаяло, и Патриция погладила её, получая в ответ нежное «мяу». — Ну ладно. На тебя у меня злиться всё равно не получится.       Спустя пять минут они все уже сели за стол. Время коснулось полночи. Соседи уже все спали, и потому ходили они тихонечко, тихонечко и говорили. Один чайник бесстыдно трещал. Ёнджун сел, обняв кружку двумя ладонями, хотя она была ещё слишком горячей, и только кивнул, когда Патриция молча поставила перед ним салфетки. Она всегда делала так, ещё с тех времён, когда они были подростками, потому что знала, что Ёнджун — очень уж слезливый мальчик.       — Я думаю, всё потеряно, — тихо сказал он, и голос у него тут же дрогнул. Он взялся за салфетку. — Я думал… я так хотел, чтобы мы с ним переехали, поженились где-то в Испании, хотел, чтобы у нас появились дети, хотел подарить приютским ребятишкам настоящую любовь и воспитать стольких, сколько только смогу, и Субин всегда поддерживал меня, но, как оказалось, ему ничего из этого было не нужно. Я до последнего надеялся, что он тоже этого хочет. А тут вот так…       Он выдохнул и уткнулся лицом в ладони.       — Всё пошло не туда. Мы оба устали. Он… он будто бы всё время боролся со мной, вместо того чтобы быть рядом. Мы должны были сражаться против мира вместе, а в итоге сражались друг против друга. Я не знаю, когда мы стали врагами, честно. Я даже не заметил этого; мы жили с ним под одной крышей, и в какой-то момент стали отдаляться друг от друга, и произошло это как-то неосознанно, наверное. Я много работал, чтобы накопить на все… мои мечты. Хотя думал, что они у нас общие. Брал подработки и переработки, пытался помогать родителям как-то и поддерживать связь, пытался уделять время Субину и вам, и другим друзьям, пытался не выгореть и при этом не уйти в депрессию, так как на психолога у меня просто нет ни времени, ни денег. И вот… сегодня он сказал мне, что я изменяю ему.       — Что? Как он посмел? — Патриция зажглась, и Бомгю поймал её за руку, переплетая пальцы. — Или ты…?       — Нет! Ни разу! Ты же знаешь меня, как я могу…       — Конечно, знаю. Я не обвиняю тебя. Я всегда буду на твоей стороне, Ёнджун.       Он кивнул ей благодарно, взял ещё одну салфетку и стал её разрывать в пальцах. Она напомнила ему о чае, и Ёнджун немного отпил. У чая был слабый лекарственный привкус.       — Простите, если что, за то, что я скажу сейчас, но я всегда завидовал вам с Бомгю. Вы такие… мне всегда было так радостно смотреть на вас двоих, и я искренне рад тому, что вы вместе и вы счастливы. Я всегда равнялся на вас, пытался привносить какие-то вещи от вас к нам, но ничего не работало. Я так хотел, чтобы мы с ним тоже занимались какими-то вещами вместе, чтобы у нас были общие знакомые и друзья, общие хобби.       Патриция молчала. Её пальцы медленно стучали по чашке, глаза были чуть влажные. Бомгю опустил голову и уставился в чай. Это была правда: они вдвоём были счастливы, и в этом счастье теперь появилась неприятная складка — чужая боль. Боль того, кто был рядом с ними годами, кто всегда поддерживал, помогал с переездом, поддерживал так же, как и в школьные времена, кто должен был получить первым письмо на их свадьбу через пару лет, кто разрисовал на кухне стену маркером, и они не стали её перекрашивать, и это маленькое граффити до сих пор радовало их.       — У тебя тоже будет это, — наконец сказала Патриция. — Просто, возможно, не с ним. Я не хочу говорить, что всё ещё может сложиться и у вас будут прекрасные отношения. Я не знаю. Но знаю одно: ты заслуживаешь нормальной, тёплой, любящей семьи. Так же, как и он. Вы оба неплохие люди, просто разные.       — Да, Кай тоже так сказал. Я тоже так думаю. Мне просто жаль, что это время было потрачено вот так. Мне уже двадцать шесть. Я даже не знаю, любят ли меня. Я как будто не успел в последний вагон. Точнее, успел, но по своей воле вышел из него на пустую железную дорогу. Я не знаю... мы не расстались, но я не знаю, чего мне стоит ждать. Мне кажется, я никогда так не вёл себя. В плане, не сбегал. Совершенно не взрослый поступок.       Патриция вытянула свободную руку и взяла ладонь Ёнджуна в свою, заставляя взглянуть на себя. Она улыбнулась ему.       — Всё нормально. Не вини себя. Мы с тобой, piccolo vulcano. В нас уж точно можешь не сомневаться. И даже… если вдруг уж прям никого не найдётся, ты сможешь посвятить жизнь не тупому мужику, который дальше своего носа не видит, а тому, чему всегда хотел: приютским детям.       Бомгю сдвинул чашку подальше от себя и добавил, кивая:       — Тебе не нужно тащить всё на себе, если что, мы всегда готовы со всем помочь. Сейчас тебе надо отдохнуть и прийти в себя. Я бы предложил тебе сходить и прогуляться, завтра всё равно воскресенье. А ещё я бы посоветовал тебе пропустить одну службу. Ничего не случится. Я уверен, за тебя там помолятся.       Ёнджун скривил губы, но кивнул, понимая, что Бомгю прав. Было неожиданно слышать такие слова от него, но очень приятно. Он вновь заплакал, накрывая лицо руками. Патриция переглянулась с Бомгю и слабо улыбнулась. Она была уверена, что всё наладится. Взяв свой телефон, она открыла чат с Каем.

Вы🎀

Кай, у нас ЧП. Ёнджун крупно поссорился с Субином. Приезжай к нам и забери его, пусть он проветрится. С нами он совсем зачахнет.

хюка бляха муха еду вощьму папину кию не оставляйте его одного пж, это может быть опасно

Вы🎀

Да ты капитан очевидность. Ждём.