Полотно Баския

If you gonna set fire to the night Baby, let me be the lighter If you're already high and you wanna fly I'll be the hit that takes you higher If you wanna love when you touch the sky You can be my midnight rider If there's nowhere to go when you wanna go wild I wanna be the driver

      Ёнджун поставил чашку с водой на подоконник, собравшись коленями на мягкую кровать, и выглянул в окно. На слёзы его больше не хватало. Разболелась голова. К счастью, завтра было воскресенье, и ему действительно будет лучше поспать, чем явиться на службу, но внутренности медленно выгрызала совесть, потому как именно там он смог бы очистить душу. Ему хотелось сходить исповедаться и рассказать о своей судьбе, и одновременно с этим он понимал, что никогда не сделает этого, потому как корейская католическая церковь выступала против нетрадиционных ценностей. Ёнджун жалел, что не вернулся в Италию пару лет назад, сейчас такие дела решались бы проще.       Он присел на кровать и потёр руками лицо. Спать не сильно и хотелось, но голова убивала всё желание жить. Гата неуклюже запрыгнула на кровать, понюхала новое пространство, обнюхала подушки, а затем подобралась ближе к переноске и забралась туда, ложась на любимую футболку. Там ей действительно будет спокойнее. Ёнджун взял с пола пакет и достал оттуда игрушки, с которыми она играла, ещё когда была котёнком. Они все лежали и пылились в ящичке пару последних лет, потому как она стала слишком уж старенькой для игр, но, он подумал, они хранили воспоминания для неё и могли ей помочь чувствовать себя в безопасности. Он взял маленькую потрёпанную мышку, у которой когда-то вместо хвоста были разноцветные пёрышки, и положил в переноску. Гата мяукнула пискляво и свернулась клубочком.       Ёнджуна немного лихорадило, но, в целом, понемногу отпускало. Он бы хотел попробовать лечь спать. Он снял ветровку и повесил её на спинку геймерского стула Патриции, остался в облегающей белой майке и потянулся к потолку, разминая плечи и спину, заставляя мышцы перекатываться, напрягаться и немного ныть, нагреваясь от прилива крови. Проскочила быстрая мысль о том, что он так давно мечтал о парной татуировке с Субином, что, вероятно, вряд ли когда-то станет реальностью. И тут же, недалеко гуляющая, появилась мысль, какие же красивые татуировки у Кая. И у Патриции. Может, сделать с кем-то из них?       Ёнджун улыбнулся. Парная татуировка с Патри ему определённо нужна. Всё-таки они не зря получили звание лучших друзей ещё в школе, пронося его сквозь трудности, другие страны, огонь, воду и медные трубы.       В дверь постучали, и она тихонько открылась.       — Yeonjun, come stai?       — Meglio. Grazie. Apprezzo molto te e Beomgyu, se non fosse stato per voi…       — Yeonjun, siamo amici. Più che amici, siamo una famiglia. Qualunque cosa ti accada, sarai sempre la mia famiglia e non ti abbandonerò mai nei guai.       — Lo apprezzo. Sì. Siamo una famiglia. Fratello e sorella. Gemelli, — он улыбнулся.       — Esatto. Siamo stati semplicemente separati alla nascita, — хихикнула Патриция, убирая светлую прядь за ухо с проколотым индастриалом. — Non sono venuto da te per questo. Beomgyu e io pensiamo seriamente che tu abbia bisogno di rilassarti. Vieni fuori. Qualcuno è venuto a trovarti.       Ёнджун напрягся.       — Se questo è Soobin e lo fai entrare, allora lascio la famiglia.       Патриция рассмеялась, несмотря на негативный настрой Ёнджуна.       — Se fosse stato Soobin, l'avrei buttato fuori io stesso per la collottola. Ma non è Soobin.       Она вышла, прикрыв обратно дверь, а в Ёнджуне продолжала клокотать тревожность. Кто мог приехать, если никто ни о чём не знает? С кем он должен поговорить? И ведь очевидно, что приехали к нему, иначе бы Патри его не дёргала. Но в одном она права: возможно, ему действительно стоило выйти и немного подышать свежим воздухом. В Итэвоне он совсем другой. На улице было достаточно прохладно, и он снова надел ветровку, не дав ей провисеть и пяти минут, взял с собой телефон и решил, что этого хватит с головой, тем более отходить далеко от дома он не планировал.       В коридоре было тихо. Входная дверь осталась приоткрыта. Ёнджун подошёл к ней и толкнул, чтобы взглянуть на ночного гостя. Он стоял в предбаннике между квартирой и подъездом, свет едва доходил до силуэта, и Ёнджун смог чётко различить лишь огромный диск кулона, свисающий с шеи до груди; блеск металла тут и там: на пальцах в виде колец, на брелоках у джинсов, на заклёпках рюкзака, на часах; а еще открытые, забитые любимыми татуировками руки. Ёнджун поднял глаза на его лицо. Кай улыбнулся в темноте предбанника.       — Ты не перестаёшь меня удивлять. Мне стоило догадаться, что это ты, — улыбнулся Ёнджун устало. — Почему приехал?       — Птичка напела, что ты сегодня очень расстроен. Сверхнормы. Вот прям больше, чем обычно. Поэтому я и приехал. Не нужно было?       — Верно. Не нужно было, — но в тоне Ёнджуна не было раздражения, иронии или уж тем более сарказма. Он перестал улыбаться и сделал шаг в предбанник, беря в ладонь его запястье. В полумраке глаза Ёнджуна блестели, как самородки. — Правда. Поезжай домой и отдохни. Не нужно так много нянчиться со мной. Я ценю, что ты беспокоишься обо мне, но не стоит забывать и про себя. Ты и так уже много для меня сделал.       — И могу сделать ещё больше. Для меня это несложно.       — Не нужно, Кай, — уставши произнёс Ёнджун. — Правда. Всё будет в порядке. Давай я вызову такси, и ты поедешь домой? И напиши мне, как доедешь.       — Я на машине. Взял папину «Кию». Он часто на ней понтовался в девяностых. Подумал, тебе понравится.       Ёнджун усмехнулся.       — О, эти папы. Мой тоже любил понтоваться в девяностых. Он тогда ещё жил на Сицилии.       — Ну вот, видишь. Пошли косплеить наших отцов. Проедемся по ночному Сеулу. Как раз почти час ночи, дороги пустые, ах, ну романтика.       — Кай, — Ёнджун вяло моргнул, смотря ему в глаза. Кай на это только довольнее улыбнулся. — Иди домой спать. Вряд ли твой папа обрадуется, узнав, что ты взял его машину.       — В этом же есть особый шарм. Подростковый бунт. Точнее, тут будет ближе не бунт, а подростковая глупость. Разве тебе бы не хотелось вернуться в подростковые годы и вновь побаловаться?       — Нет, Кай. Я уже взрослый человек и мне это, честно, неинтересно.       — «Я уже взрослый человек», — передразнил он, на что получил сощуренный недовольный взгляд, хихикнул и осторожно потрепал Ёнджуна по голове. Этот жест поразил его. Вот пошла молодёжь, совсем старших не уважает. — Я настаиваю. И, раз ты такой упёртый, то я вынужден подставить Патри.       — В смысле?       — Это она написала мне, чтобы я забрал тебя и выгулял.       — Ну, я мог бы и догадаться. Что-то никогда не меняется.       — Вот. Так что пошли. Она всё равно тебя выпнет.       — Ты её не знаешь, — улыбнулся Ёнджун. — И не знаешь меня. Если я скажу ей, что хочу остаться, она не будет противиться. Ты здесь явно не в выигрышном положении, и твой шантаж не сработает на мне, малолетка.       — Кто-кто?       — Пошли давай. Всё равно хотел свежим воздухом подышать. У тебя права хоть есть?       — Шутишь? — Кай осторожно затворил дверь за Ёнджуном и пошёл за ним на улицу, спускаясь по лестнице. — Я получил их сразу же, как исполнилось восемнадцать. Так что ты в надёжных руках.       Они вышли из подъезда. Дул мягкий ветер с реки, тянуло свежестью асфальта. Тучи окончательно развеялись, но звёзды по-прежнему не были видны из-за всюду рассеянных огней цивилизации. Свет от фонарей окрашивал всё в янтарно-золотистые пятна. Где-то вдалеке лаяла собака, хлопнула дверь. На обочине перед домом стояла одинокая «Кия Сефия». Старая, покрытая лёгкими царапинами, цвета тёплого бордо с облезлой чёрной полоской вдоль корпуса. Фары округлые, на лобовом стекле в уголке была намертво приклеена тридцать лет назад наклейка Пинк Флёйд. С зеркала свисала звезда Давида на верёвочке и выцветшая кисточка с выпускного его матери.       — Свело олдскулы, — хмыкнул Ёнджун, подходя и оглядывая машину со всех сторон, держа руки в карманах. — Я чувствую себя героем клипа девяносто первого года.       — Ну, предлагаю тогда сделать этот клип шикарным, что скажешь?       Они сели. Кай во встроенный отцом FM-трансмиттер подключился по блютузу с телефона и включил со «Спотифая» микс песен Моргана Пэрриотта. Заиграла «Hellraiser». Ёнджун услышал знакомые биты и очень знакомый голос, манеру пения, какую он определит из тысячи. Двигатель заурчал устало. Машина поехала неспешно, съезжая по узкой улочке близко стоящих друг к другу жилым комплексам. Всюду виднелись горящие глаза уличных кошек. Ёнджун разулся и сбросил кроссовки на пол перед сиденьем, забираясь с ногами на кресло и ёрзая под ремнём, пытаясь найти более удобное положение. Он уткнулся в окно и опустил стекло до конца, рассматривая улицу и вслушиваясь в шум колёс, проезжающих по мелким камешкам.       — Я и не думал, что ты станешь слушать Каризму. Я вообще не думал, что ты откроешь мои рекомендации хоть когда-то.       — Почему это?       Ёнджун пожал плечами.       — Кто-то разве смотрит или слушает что-то по рекомендациям других?       — Я только на этом и выживаю. Так что буду рад, если ты будешь скидывать мне то, что любишь. Обязательно посмотрю всё и послушаю. И даже мнение тебе скажу об этом. Например, моё мнение о Каризме — песни крутые. Похожего на него я пока не встречал. Немного похоже на Янгблада.       Автомобиль медленно продвигался по Итэвону, и стоило им съехать на широкую дорогу, как скорость увеличилась. Микс арабских ресторанов, баров с неоновыми вывесками, радужных флагов, разрисованных стен. На тротуарах с визгом смеялись пьяные корейцы в коротких пиджаках, рядом две иностранки делили шаурму из турецкой лавки, в дальнем переулке уличный музыкант настраивал электрогитару, через пять метров уже звучал джаз. Пахло рекой. Ёнджун высунулся немного в окно, сложив ладони на дверце и положив сверху подбородок. Ветер мгновенно растрепал его волосы. Было правда красиво.       Потом они свернули к Намсану. Поднимались по холмам, минуя старые виллы, тени которых тянулись по дороге. Вдалеке возвышалась Сеульская башня, подсвеченная зелёным и розовым, словно огромная карамельная свеча на деньрожденном торте, который они с Каем тогда подарили. С неё виднелся весь Сеул: река Хан, мосты, причудливые развязки, жилые кварталы и небоскрёбы — всё это сияло, как панель с бесконечными мигающими лампочками. Город будто бы дышал сам по себе. Ёнджун был там несколько раз вместе с Субином. Поистине чудесный вид. Возможно, не стоило тратить такое прекрасное место на такого человека, но кто ж знал. А может, он слишком демонизирует своего парня.       — You're a hellraiser, you're making it hot. Ready or not, hang on, and I can't save her. But I wanna go down, down, down with her… — пропел Ёнджун вместе с исполнителем.       — Весьма иронично, что это поёшь ты.       — Иди ты, — буркнул Ёнджун, а сам взялся за нательный крестик, восприняв подкол близко к сердцу.       Они заехали на мост через Ханган. Отсюда можно было увидеть спокойное течение реки и блёклые световые волны от рекламных щитов и прожекторов. На северном берегу стояла пара палаток с рыбаками, на скамейке целовалась парочка, стояли и одиночки, всегда создающие впечатление суицидников, которые вырвались в ночи оборвать свою жизнь. Именно этим и славился мост. Вторая по счёту заслуга его популярности — световые шоу на праздники. Но первое, конечно, — суициды.       — Если бы я покончил с собой, что бы ты делал, Кай?       Руки на руле крепко сжались. Ёнджун по-прежнему рассматривал пейзаж, не сильно вкладывая в свой вопрос какой-то смысл, однако у Кая в голове во мгновение всё смешалось. Все самые ужасные догадки, преследующие его уже несколько дней, будто бы нашли подтверждение. Он глянул коротко на Ёнджуна, на его спину, на оголившуюся кожу поясницы, и ответил совершенно серьёзно:       — Это плохой вопрос, хён. Не смей говорить о таком. Если тебе нужна помощь…       — Нет. Я и не собирался. Просто, ты знаешь, у этого моста скверная репутация. Вот я и подумал, — голос его всё ещё не сквозил энергией. Но и не затухал сильнее. Просто долгая, затянувшаяся усталость. — Я вспомнил, что в подростковые годы часто прибегал к разным способам саморазрушения, но чаще это было… причинение себе боли. Физической, разной. Я удивлён тому, что у меня не осталось шрамов. У Субина, например, они есть. И у Патри тоже парочка осталась. А у меня нет. Везение, да?       — Я не знаю, что сказать тебе, хён.       — А что тут сказать, — вздохнул он, прикрывая глаза, но внезапно ловя испуг и раскрывая их. Создалось мимолётное ощущение, что он в «Пункте назначения». Не стоило закрывать глаза. Иначе не сможет проконтролировать поездку. — Ответишь на мой вопрос?       — Я бы не бросился за тобой, если ты об этом, — вдумчиво ответил Кай. — Но я бы точно потерял часть себя. Это очень тяжело — терять человека, когда он погибает, особенно если он молодой, особенно если он сделал это с собой сам. Особенно если это сделал богобоязненный человек. Ты бы оставил всем нам ушат вины до конца жизни, хён.       — Перекладываешь на меня ответственность? — улыбнулся он.       — Это и есть отчасти твоя ответственность. Перед всеми людьми, кого ты называешь семьёй и друзьями.       Ёнджун тут же сник и расстроился. Он действительно стал нести полную чушь. Непонятно, что вело им. И всё же он не мог не спросить спустя паузу:       — …Как думаешь, что бы в таком случае делал Субин?       — Думаю, что нам не стоит этой ночью говорить о нём. Не пойми меня неправильно. Но сейчас ты со мной, а не с ним.       — Ревнуешь?       Кай вырулил с моста на южный берег и решил сделать кружок по районам, чтобы затем извернуться и остановиться вдали города, возле железной дороги. Там будет тихо, не будет ночных гуляк и будет относительно спокойно. А если они встретят ночной поезд, то это будет лишь дополнительный балл к романтике.       — Возможно. И что ты сделаешь с этим?       — Ничего. Приятно знать. Спасибо за честность.       Кай завернул в Каннам. Это целый город внутри города. Место, где все мечты подгоняются под дресс-код. Единственный район, где так сильно пахнет женскими духами и мужскими деньгами. Это район небоскрёбов, эстетики успеха и селфи в чёрно-белом фильтре с балконов высоток. Вдоль дорог были выстроены, словно напоказ, автомобили класса люкс, молодёжь гуляла в дизайнерских худи, девчонки цокали шпильками и в два, и в четыре часа ночи; всюду виднелись рестораны со звёздами Мишлен, именно здесь расположились все знаменитые студии пластической хирургии, а ещё именно здесь стояли знаменитые апарт-отели, про которые даже снимали дорамы.       Сеул ночью напоминал сердце. Даже в самые тихие, сонные часы оно продолжало стучать, и пульс можно было проследить в мерцании окон, жизни витрин и щитов, в мелькающих автомобилях, в разгоняющихся на непозволительные скорости мотоциклах — и если город был сердцем, то мотоциклы определённо были бесящим храпом, не дающим спать.       Ёнджун смотрел в окно, а город в ответ смотрел на него. Сеул был местом, где всё происходило одновременно: жизнь, смерть, надежда, разочарование, влюблённости и предательства. Здесь можно было потерять всё — и всё же продолжать идти. Потому что Сеул никогда не позволял никому останавливаться и выдохнуть; он словно центрифуга, вечно движущийся механизм, в котором есть лишь один способ выжить — и это двигаться в его ритме.       Рим же всегда спит, думал Ёнджун. В Риме ночь — это покой, остывшие камни, шорох воды в фонтанах. По ночам в Риме снуют лишь туристы. Там тишина растекается от древности, памяти, от чувства, что мир был до тебя и будет после; античные статуи, древние храмы, отстроенные множество лет назад фасады зданий. Рим дышал историей, его лепили миллиарды рук разных поколений, а Сеул в сравнении с ним — подросток, ворвавшийся в полуночный шик. Это молодой город, кошмарно молодой. Его уничтожили подчистую во время войны и отстроили заново на пепелище, и в этих зданиях не было истории, и потому он писал историю сам, заново, словно и не было той тихой медленной жизни.       Рим позволял быть маленьким человеком в большом мире. Сеул требовал быть лучшим из лучших.       И, может быть, поэтому Ёнджун и остался здесь. Именно потому что в нём всегда зажигалась искра соперничества с самим собой, он всегда бросал вызовы себе и судьбе, всегда бросался в омут с головой, и его, такого буйного и юного, Сеул радостно принял, позволяя прижиться, как цветку в подходящей почве, и разрастись. Только Сеул забирает гораздо больше, чем даёт, и Ёнджун начал понимать это слишком поздно — корни уже пущены, и вырваться из этого замкнутого круга непросто.       В Риме стены домов были окрашены закатом, воздух пах жаром старого камня и апельсинами. На каждом мосту через реки можно было остановиться с любимым человеком или с другом, чтобы отдохнуть и прочувствовать сей момент душевного уединения. В Сеуле же мосты похожи на артерии. По ним мчатся машины, как по венам циркулирует кровь.       Рим и Сеул были совершенными противоположностями. И всё-таки Ёнджун был соткан из обоих этих городов. Он был маргиналом на перепутье, потерянном в двух культурах, в двойственных смыслах, не способный выбрать что-то одно, и так было и будет всегда.       Они объехали несколько районов. После Каннама раскрылся Сонпа-гу. Это родина «Лотте Ворлд», самого высокого небоскрёба Южной Кореи, здесь же был установлен известнейший олимпийский парк, и глаз радовало количество зелени, растущей не только у дорог и в парках, но и на фасадах зданий. Кай сменил альбом и вновь включил Монескин.       Районы сменяли друг друга. Гаракдон и его огромный оптовый рынок морепродуктов и фермерской продукции. Вирён — новейший жилой пригород, «город будущего», построенный всего лишь за десять лет. Затем Кай свернул по трассе сорок три к окраинам Соннама, заезжая на территорию провинции Кёнгидо, близь Кванджу. Цивилизация сменилась лесистыми зонами, редкими мотелями и тепличными фермами, улицы стали менее освещёнными, и наконец-то небо загорелось звёздами.       Рядом с ними проехала фура, когда Кай, наконец, свернул с дороги на обочину. Ёнджун сел в кресло, прижавшись к спинке, но ноги не опустил. Мотор затих. Теперь в аккомпанемент песне Монескин добавились сверчки.       Ночь сделалась нежной как никогда. Вдоль рельсов шептались редкие кусты и деревья, в сумерках издалека они похожи на железнодорожных монстров. Почему-то в голову полезли только такие мысли, казалось, что ни одной, даже самой глупой шуткой их уже не разбавить. А что вообще они делали возле железнодорожных монстров? Кай привёл их сюда нацеленно? Или же это шутки судьбы? Внутренние глупые рассуждения. Глупее только шутки Кая. Ёнджун по-прежнему не мог сбросить с себя это невыносимое напряжение. Красивые руки неуверенно обхватывали рулевое колесо, не зная, куда податься от минутной неловкости. А она могла продлиться дольше.       Ну скажи уже что-нибудь, думает Ёнджун, пошути, выдай то, от чего я себе ладонью лицо пробью. Кая вообще непривычно видеть, знать, ощущать молчащим. Он всегда ведёт себя так глупо и по-детски, а сегодня он чересчур серьёзен. Неужели в этом всём вина Ёнджуна?       — Прямо как мальчики под брезентом, — первым начал Ёнджун, решив не ждать от Кая чего-то. Он и сам не уверен, что вообще от него ждал. Просто ждал. И от Субина долго ждал. Он сам хотел отвлечься и сам продолжал в мыслях возвращаться к нему.       — Чего? — не понял Кай. Конечно же, он не понял. Он даже про Марка Чепмена не знал толком. Но, может, Ёнджуну нравится вбрасывать что-то такое, что вызовет у Кая диссонанс? Что заставит его переспросить? А Ёнджун самоутвердится перед ним, словно не он ежедневно чему-то учит детей, отвечая на самые глупые вопросы. Например, про то, почему же звёзды видно лишь ночью.       — Дело такое было. В восьмидесятых, если не ошибаюсь. Двое подростков пошли ночью охотиться в лес, а утром их тела нашли на рельсах под зелёным брезентом. А потом по их телам ещё проехался поезд. Такая история, — в альбоме песня переключилась, и заиграла любимая у них двоих «The Driver». — Сейчас могу думать только о таком, — немного тише признался Ёнджун.       — Мда… Атмосферно, конечно, — протянул Кай, осторожно отпуская руль и откидываясь назад в кресле. Он выглянул в окно: рельсы тянулись в темноту и исчезали вдали. Не хватало только увидеть в истинной природной мгле горящие глаза какого-то скинволкера. — Слушай, ну ты и выдал, конечно. Под брезентом. Ты романтик, хён. Чёртов Ромео.       Ёнджун хмыкнул.       — А что ты хотел? Я сегодня весь день на грани. У меня только две эмоции: истерика и криповые истории. Всё остальное сдуло поездом, который прокатился по моей жизни, как по тем бедным мальчикам.       — Тоже верно. Хуёвое настроение.       — Не то слово.       — Зато я знаю, что может поднять настроение. И не только, — улыбнулся Кай.       Ёнджун скептично поднял брови.       — Что, например? Опять шутка про пенисы?       — Да почему опять? Снова. Но нет. Я придумал кое-что получше.       — И что?       — Хочешь поцеловаться под эту песню? Ну, типа, как Дамиано поёт. «Если хочешь поджечь эту ночь, то я буду зажигалкой» и что-то там про полуночного наездника. Если ты понимаешь, о чём я.       Наитупейшая шутка. И Ёнджун ведётся.       — Не наездник, а всадник. «Миднайт райдер» — это отсылка к песне Эй-Би-Би.       — А что насчёт того, что ты хотел развеяться, и я отвёз тебя? Гоу уайлд, — Ёнджун на это улыбнулся, и Кай скривил лицо. — Ты опять смеёшься надо мной.       — Могу подушнить?       — Валяй. Кто ж тебя остановит.       — Здесь обыгрывается выражение «To drive somebody wild» — довести кого-либо до исступления, экстаза. Ни слова о водителе, на самом деле. Вообще-то, там должно красоваться слово типа… м-м… доводила? Тот, кто доводит. Доводила.       — Ахуй.       — Ага. А, и насчёт твоего предложения, — Ёнджун стиснул зубы от напряжения, кожа похолодела, как и всё внутри, и руки онемели. У Кая в глазах блеснул намёк на панику. Правильно. Пусть боится. — Я согласен.       — …На что?       — Не делай из меня идиота.       — Да я… просто…       Теперь уже замер Кай, примеряя на себя недавнюю мрачность Ёнджуна. Его лицо за несколько секунд сменило три цвета: зелёный, белый, красный задержался. На Кая нет надежды и никогда не было, поэтому Ёнджун вновь сам пошёл на риск, как и всю свою жизнь, отстегнул ремень, перегнулся через коробку передач и сам притянул Кая за шею, не надавливая, оставляя путь к отступлению. Он долго испытывал тактильный голод — Кай знал об этом прекрасно, должен был понять. Их губы столкнулись даже не в поцелуе, в долгом нелепом касании, но оно, как ледокол, пробурило в толстом слое льда скважину, разбрызгивая всюду смешанную с кристаллами воду.       Ёнджун отстранился, тяжело вздохнул, а затем перелез через коробку передач, как в лихую юность, и теперь у Кая не было и шанса противостоять. Сидеть на чужих коленях в тесной старой развалюхе, когда собственные конечности упираются в дверцу, приборную панель, выпирающие элементы салона вроде держателя ремня и крутящейся ручки для регулировки стекла, — сомнительное удовольствие, только вот адреналин смыл все неудобства, оставляя лишь звон в голове и растаптывая сожаления. Раз Субин хотел измены, он её получит. Нет, не совсем так. Субин как раз от этого ни черта не получит. Получит Ёнджун — абсолютно всё, что он заслужил за эти долгие года унижений.       Лицо и уши под его руками горели. Ёнджун снова отлип от его губ и легко поцеловал в щёку, затем в подбородок.       — Ты можешь положить свои руки на меня. Не надо так держаться за тачку. Или боишься, что она развалится без твоей поддержки?       — Она-то не развалится… — нервно хихикнул Кай, пытаясь не потерять сознание от внезапного прилива всех существующих эмоций. — А вот ты, старик…       — Ti ucciderò come Mark Chapman ha ucciso John Lennon, — прошипел Ёнджун, перетекая ладонями ему на шею, оглаживая пальцами затылок, прячась в волосах. Большой палец тронул дёргающийся кадык.       — О, знакомые имена. Твои любовники? Позовёшь их?       — Я тебя просто ненавижу, ты знаешь?       Кай смотрел на него глазами, полными искреннего восхищения, и от этого вкупе с глупыми шутками Ёнджуну было по-настоящему неловко и тепло. Но всё ещё беспокойно. Он не был уверен в том, что поступил сейчас правильно по отношению ко всем: и к Каю, и к Субину, и к себе, и к своим друзьям, и к семье, и к вере. Могло ли быть так, что он в одночасье разочаровал абсолютно всем своим необдуманным поступком?       — А я люблю тебя, хён. Думаю, ты давно знаешь это. И я хочу, чтобы так дальше и было.       — …Было что?       — Чтобы ты дальше это знал и помнил.       — Что за внезапное нападение? — несмотря на буйство, он замер и сглотнул, чувствуя на своей талии руки Кая. Те самые исписанные руки, от которых у него голова кругом. Ёнджун опустил глаза, чтобы увидеть это: Кай осторожно придерживал его под курткой, чтобы он не наткнулся спиной на руль и не ударился. Его сердце вновь разбито.       — По-моему, это ты на меня напал. Буквально.       — И очень рад, что сделал это.       Чтобы и вправду не задеть руль, Ёнджун сгруппировался удобнее, и Кай чувствовал себя так, словно по нему ходила кошка, задевая хвостом лицо и давя лапками на диафрагму, сердце, лёгкие, печень, пока пыталась улечься. В итоге Ёнджун расположился на его бёдрах, вытянув ноги в сторону соседнего кресла, положил голову на левое плечо и укутался сильнее в ветровку. Стало холодновато, через открытые окна задувало. Кай обнял его за спиной, вторую руку положил на ноги и раскрыл ладонь, и Ёнджун мгновенно вложил в неё свою.       — Ты мне всё отбил, пока садился.       — Надо было приехать на машине побольше.       — Ну, купи тогда мне машину побольше.       — А ты что, альфонс?       — А что если да?       — Дурак ты, а не альфонс, — выдохнул Ёнджун, рассматривая его украшения на пальцах размером с фалангу. Металлические цилиндры. — Красивые. Ты вообще сегодня потрясающе выглядишь.       — Только сегодня?       — Ага.       — Вот уж спасибо.       — Я шучу. Не знаю, заметил ты или нет, но я постоянно тебя рассматриваю. У тебя удивительная внешность, которую ты хорошо подчёркиваешь одеждой. И стили у тебя хорошие. Рок и хиппи… самые сексуальные стили в мире.       — Что-то ты заваливаешь меня комплиментами. Мне страшно.       — Мог бы и в ответ что-то сказать.       — Да я… — он как и был красным, так и остался, только теперь к смущению прижался ещё стыд. — А что сказать? Это ты тут мастак… а я дурень…       — Правду говоришь. Я бы вышел немного на воздух. Что думаешь?       — Хорошая идея.       Ёнджун снял носки, оставаясь босиком, и кое-как вылез в открытую дверь машины. В ступни больно врезались острые камни и разбросанные сухие ветки. Разросшаяся всюду трава щекотала голую кожу. Они стояли у тихой просёлочной дороги, недалеко от рельсов, теряющихся в темноте — две параллельные линии, уходящие в вечность. Вокруг раскинулась дикая заброшенная местность: высокая трава, поросшая вдоль насыпи, густые кустарники, приютившиеся в низине, и далеко позади, за деревьями и тенью холма, сгущалась тьма. Эти пути уже давно никем не использовались, было видно по состоянию рельсов и накоплению ржавчины, по зарослям прямо посередине. Ёнджуну из интереса захотелось встать посреди рельсов, рассмотреть их вблизи, но мысли наполнили ужасающие сцены из «Пункта Назначения», и он решил не испытывать судьбу.       Небо было глубоким и усыпано звёздами. Они не были здесь редкими точками, как в центре Сеула — они осыпались по небу россыпью и сверкали кристаллами. По-настоящему сверкали! На них можно было бесконечно смотреть. Большая звезда, самая яркая из всех, напоминала ему о Нетландии. Здесь и Млечный Путь был заметен — прозрачная завеса, за которой будто скрывался другой мир. Большая луна, чуть прикрытая одеялом тёмных облаков, освещала их.       Он огляделся. Всё было слишком тихо. Слишком неподвижно. Густые тени кустов будто сгущались, и с каждой минутой, пока глаза привыкали к темноте, появлялись новые силуэты, новые шевелящиеся очертания. Он представил, как из-за насыпи сейчас поднимется нечто. С длинными руками, пустыми глазами и хриплым дыханием. Или как в кустах резко хрустнет ветка — не от лисицы, не от зайца, а от чего-то, что крадётся, прижавшись к земле, выслеживая их. Его воображение подкидывало сцены из старых фильмов: глаза в траве, тени, которые двигаются сами по себе, шепчущие рты в кустах. Искажённые существа с длинными крючковатыми конечностями, населяющие широкие поля, как во всех этих таинственных коротких видео со смазанной плёнкой или пиксельным разрешением.       Ёнджун поёжился. Он никогда не любил ужастики, и он обычно был тем, кто всегда визжал на любых моментах, даже нестрашных. Патриция же любила фильмы ужасов и постоянно тянула его с собой смотреть, и оттуда он набрался всех этих образов с Аннабель, Самарой Морган, Фредди Крюгером, тварями из «Тихого места». Он подошёл ближе к машине, чтобы Кай оказался в пределах досягаемости, и прислонился к дверце спиной. Просто чтобы видеть его профиль, видеть его живого. С другой стороны, ведь и Кай мог оказаться чудовищем. Ёнджун тяжело вздохнул и поблагодарил Патрицию за её вклад в его трусость.       — Что-то не так?       — Жутковато тут.       Кай кивнул, обернулся через плечо, всматриваясь в кусты.       — Ну, если вдруг вылезет какой-то монстр, я наброшусь на него первым, а ты беги.       — Я лучше за руль сяду и уеду.       — А я?!       — А что ты? Победишь монстра, и домой пойдёшь.       Кай глупо посмеялся и поправил на голове кипу, проверяя, не свалилась ли она, пока они… Ему даже думать об этом было неловко и стыдно, и он вновь загорелся красным цветом, как самец снегиря. Его светлые волосы слегка подсвечивались звёздными нитями, а волосы Ёнджуна были больше похожи на потухший костёр, на тёмное марево сгоревшего леса, который уже не спасти. Кай подошёл ближе, чтобы Ёнджун не чувствовал себя один на этой чёрной границе между цивилизацией и миром дикой природы, наполненной не только зверями, но и чудовищами всего мироздания. Ёнджун поднял голову, прикоснувшись ладонями к чужой груди, поправив его футболку у шеи. Серебристый кулон блеснул в глаза, отражая лунный свет.       — Решил прикрыть меня собой?       — Ага. Я твой личный телохранитель.       — Ну, я сомневаюсь, что ты бы вообще прошёл стажировку в охране.       — Да? — усмехнулся Кай, интуитивно кладя ладони на поясницу, когда загорелые руки обвили его шею. Ёнджун просто кивнул и поцеловал его. Как ни странно, внутри Кая не складывалось никакого конфликта: не было ощущения, что они делали что-то неверно, и он даже немного злорадствовал Субину из-за того, что тот мудень и дурак, потерявший такого крутого человека.       — Чувствую себя очень странно, — выдохнул Ёнджун, отстранившись и вновь прижавшись к машине. Кай встал рядом с ним, плечом к плечу, и достал сигареты, предлагая. Ёнджун не отказался. — Что ты думаешь о нас? Мы, если что, с Субином не расстались. Я думал взять небольшой перерыв, чтобы он задумался о том, что говорит и что делает. Ты знаешь, в чём он меня обвинил?       — М?       — В том, что я изменил ему с тобой.       Кай поднял брови, втягивая в себя дым, и кивнул, соглашаясь с этим обвинением. Сейчас уж его точно не получится оспорить. Ёнджун, всматриваясь в его руку и белую выцветшую татуировку змей, наконец решил исполнить своё вечное желание, взялся за его руку и укусил в запястье. Кай вздрогнул и дёрнулся от испуга.       — Ха-ха! Напугался! Я давно хотел это сделать.       — Что?       — Сожрать тебя. Начну с твоих рук.       — Я думал, ты ими дрочить собирался. А ты, оказывается, каннибал.       Ёнджун скривился и качнул головой, возвращаясь к своей сигарете. Небо и вправду было чудесным, как чёрный атлас, расшитый крошечными серебристыми бусинами, он и не может вспомнить дней, когда в последний раз наблюдал за ними, а ведь давно он любил походы и любил лежать на пледе с друзьями или семьёй, рассматривая ночное небо. Мама у него неплохо разбиралась в них и всё рассказывала.       — Видишь самую яркую звезду вон там, прямо над нами? — спросил Ёнджун, указывая пальцем в чёрное небо. Между его пальцев тлела огоньком сигарета, оставляя арбузный привкус на корне языка.       — Ага. Похожа на точку от лазера.       — Это Вега. Звезда из созвездия Лира. Одна из самых ярких на всём небе. Знаешь, что круто? Свет от неё летит к нам почти двадцать пять лет. То есть ты сейчас смотришь в прошлое. Видишь свет, который вылетел, когда тебе было… когда тебя ещё не было и в помине, — улыбнулся Ёнджун, положив голову ему на плечо. — А мне был один год.       — Офигеть, — Кай задрал голову выше. — И всё это время он просто летел сюда?       — Да. Всю дорогу, — Ёнджун теперь указал чуть вбок, на следующее: — А вот там, видишь — чуть правее и ниже? Это Альтаир. Из созвездия Орёл. А между ними, вон та не такая уж яркая, это Денеб. Это всё вместе — Летний треугольник. Летне-осенний, точнее. Самая узнаваемая группа звёзд в тёплое время года. В этот треугольник заключены созвездия Лебедя, Лиры и Орла.       — Летний треугольник, — повторил Кай завороженно, разглядывая настоящее очертание треугольника, сотканного из ярчайших точек. — Красиво.       — Звезда Денеб является Хвостом Лебедя. Всё это созвездие летит по Млечному Пути вместе с нами, наша планета и эти созвездия неразрывны. Лебедь практически вертикально стоит сейчас, видишь, как будто птица тянет крылья вверх и вниз? — Ёнджун провёл пальцем по небу, и Кай чуть прищурился, пытаясь уловить очертания.       — Вижу. Ну, почти, — он усмехнулся. — У меня воображение не работает, как у тебя.       — А ты тренируйся. Мама мне всё это рассказывала много раз, но по-настоящему я всё выучил уже здесь, потому что сильно скучал по дому. Первые годы здесь можно было назвать адскими, адаптация жутко проходила. Искал я в этом небе что-то постоянное и неизменное. Ты же тоже переехал?       — Угу. Но мне было совсем мало лет, когда мы переехали из Израиля сюда, к отцу. Мама окончила армию, и мы сразу же улетели оттуда, я уже и не помню Израиль.       — Хотел бы туда вернуться?       Кай задумался. Сигарета кончалась.       — Не знаю. Слишком сложный вопрос. А как называется вот та, у горизонта? Еле видно, но она большая и рыжая такая.       Ёнджун принял перевод темы и взглянул туда, куда указал Кай. Мышцы его плеча перекатились под виском Ёнджуна, и он чуть не съехал в воздух.       — Это, скорее всего, Антарес. Сердце Скорпиона. Одна из немногих, которая светится не белым, а красноватым. Огромная, кстати. Настолько, что если бы её поставить на место нашего Солнца, она бы достала до орбиты Юпитера своим жаром. Нас бы тогда в целом не существовало.       — Ё-моё… — Кай выглядел поражённым. — Космос поражает. Как оно всё умещается туда?       — Оно бесконечное. Никак не умещается. Просто висит, как картина, но отличие всё же от картины весомое — всё это настоящее.       — Я думал, католики не сильно увлекаются наукой.       — Есть много учёных-католиков. Это стереотип. То, что многие глупые верующие отрицают очевидное, не делает это правилом.       — Я как-то слышал от одного, что он искренне верит в плоскую Землю.       — И ты решил, что я такого же мнения, да?       — Нет! Просто вспомнилось… А здесь есть созвездие Льва?       Ёнджун поднял голову, пошарил глазами по небу и указал в дальний угол раскрытого перед ними полотна. Кай, конечно, посмотрел туда, но совершенно ничего не понял. И всё же, раз показали, значит, там определённо что-то есть.       — Вот там. Знаешь, что мне нравится в созвездии Льва?       — М?       — То, что Лев всегда находится рядом с Девой.       Наступило приятное ласковое молчание, прерываемое лишь проигрываемой музыкой в салоне. Каю даже не хотелось шутить на этот счёт. На мгновение он подумал, что весь мир складывает их пазлы так, чтобы они наконец-то сошлись, и все эти года у них были для того, чтобы это осознать. Или, возможно, чтобы сам Кай повзрослел, ведь, когда они с Ёнджуном познакомились, он всё ещё был глупым школьником. С того времени они оба окрепли, возмужали, повзрослели, и всё ещё между ними была некоторая пропасть, которую им нужно будет заполнить, и, на самом деле, для этого у них будет всё время этого мира.       — Получается, ты мой львёнок-мурлычонок? Не царапаешься, не кусаешься, не нападаешь. Ты максимум хвостиком махнёшь и завалишься на бок.       — Я вообще-то опасный зверь!       — Опасный. И пушистый. Если из кустов кто-то и вылезет, ты завизжишь раньше меня.       — Это не отменяет моей храбрости!       — Храбрость — это когда визжишь и бежишь на врага. Ты будешь визжать и убегать от врага. Это немного разные траектории.       — Ладно, твоя взяла. Может, тогда отправимся домой? Поехали ко мне. У меня тихо, никто ничем не помешает. Сможешь спокойно лечь спать, а завтра вместе что-то приготовим и посмотрим дальше что-то из того марафона. «Поньо»?       — Если честно… — Ёнджун сделал последнюю затяжку, вбирая в себя до самого конца, а затем вдруг повернулся, притягивая за ворот к себе и целуя, передавая ему весь дым. Кай промычал ему в рот, чувствуя одновременно и горечь, выжигающую нос и горло, и сладость. Они встретились взглядами. — Я не в настроении что-либо смотреть, но завтра мы можем, если ты хочешь. Однако приглашение к тебе я принимаю. И, Кай, просто чтобы ты знал: мне очень нравятся твои глаза.       — Да? Ещё скажи, что сильнее, чем мои руки.       — Ну ты не перебарщивай.       — Едем?       — Подожди совсем капельку, — попросил он жалобно, теперь самостоятельно прижимая Кая к дверце машины.       Впереди долгая дорога, не меньше часа, и ему так сильно хотелось близости, его крутило изнутри от желания обниматься и ластиться, что вынести эту пытку будет просто невозможно. Он и не осознавал, как сильно ему это не хватало, он постоянно подавлял свои всплески любви, потому как Субин-то в целом не слишком тактильный человек, и теперь всё это вылилось в то, что ему хотелось его поглотить целиком. Кай осмелел на секунду, коснувшись тонкой цепочки, с которой свисал крест, и притянул к себе, впервые целуя самостоятельно. Это возымело сумасшедший эффект, превращая Ёнджуна в лужу, утверждая: его действительно любили, хотели, желали — и дальше по сердечному списку. Вопреки импульсивному вороху и срыву с цепи, он чувствовал себя столь любимым, и жажда получить больше толкала на необдуманные поступки. Благо Кай все их принимал и не отталкивал.       Кай с Субином были похожи. Стеснительные, пассивные во многом, любители отшутиться и пропустить мимо ушей. И всё же какими они были разными. Крошечные детали различия меняли совершенно всю картину. Ёнджун пригладил большими пальцами его щёки, отстраняясь и смотря в глаза.       Как ему хотелось написать картину с Каем в Неаполе.       Обратно они ехали тоже под Монескин, но на этот раз Ёнджун высунул руку в окно, ловя раскрытой ладонью ветер, и смело пел каждую песню, заученную наизусть. Его ветровка забавно шелестела, потоки ветра дёргали рукав из стороны в сторону, обнажая тонкое запястье. Они выехали на трассу, совершенно пустую трассу, и музыка заполнила собой все звуки мира. Когда включилась «Honey (Are you coming?)», Ёнджун особенно сильно оживился, поворачиваясь к Каю с горящими глазами и улыбкой.       — Это наша песня! I know a place downtown, babe, if you wanna go. I'm gonna show you how this Italian amor. It's gonna love you harder than ever before, you will like it!       Кай улыбнулся, глядя через зеркальце со звездой Давида, как Ёнджун устраивает концерт на соседнем сиденье. Слышать его голос, иногда прорывающийся сквозь музыку, было очаровательно, мило и интимно. Он пел только в случаях сильного комфорта, и если сейчас позволял себе так отрываться, то… Кай наполнился гордостью, как самый настоящий лев. Это была полностью его заслуга.       Спустя полчаса Ёнджун подустал, горло начало побаливать и сковывать, и он просто свернулся в кресле, расслабленно смотря вперёд в лобовое стекло, на пустую дорогу. Они уже проехали районы южного берега, доехали до каннамского моста. Осталось совсем немного. Теперь Кай не колесил всюду, их поездка имела конечную цель, и оставалось недолго. На северном берегу Ёнджун оживился.       — Останови у какой-нибудь аптеки, пожалуйста.       — Что? Тебе плохо?       — Будет, если мы не заедем в аптеку.       — Что случилось? Почему будет? Астма? Аллергия?       Ёнджун покачал головой.       — Не беспокойся. Увидишь, когда мы будем дома. Я тебе покажу. Я не за лекарствами.       — А, — его отпустило. — Тогда ладно. Остановлю. У тебя есть с собой деньги?       — Да, оплачу с телефона.       Аптеку они нашли на первом этаже чьего-то жилого дома, и Кай остановился на аварийке, потому как тут и яблоку было негде упасть. Ёнджун всё равно вернулся очень скоро с крафтовым небольшим пакетиком, не позволяющим увидеть содержимое. Ёнджун забрался обратно на пассажирское и положил пакетик на бардачок. Тот был заклеен небольшим кусочком брендированного скотча.       — Что взял?       — Увидишь.       — Мне уже страшно.       — Усыплять тебя не буду.       — Полегчало.       Уже через пятнадцать минут они проехали через высаженные папоротники и припарковались на улице задним ходом. Ёнджун внимательно следил в зеркало заднего вида, чтобы Кай не въехал в стену дома, и если бы не он, то ситуация вышла бы из-под контроля. Вместе они зашли в подъезд, Кай неловко просунул громоздкий ключ и отомкнул замок, впуская Ёнджуна первым и оставляя поцелуй на мезузе. Ёнджун разулся и прошёл в спальню, доставая телефон из кармана и откладывая на тумбочку под телевизором.       — Могу я поставить телефон на зарядку?       — Конечно! У меня на кровати лежит, возьми.       Закрылась дверь в ванную комнату. Ёнджун поставил телефон на зарядку, отписав беззвучное сообщение Патри, что останется сегодня у Кая, и пожелал ей спокойной ночи. Они наверняка уже давно спали, всё же время доходило до четырёх часов утра. Совсем скоро забрезжит рассвет, и они смогут его встретить, прежде чем уснут. Чтобы настроить немного атмосферу, Ёнджун взял ноутбук Кая, разблокировал и включил вновь тот же микс песен, отставив на тумбочку с негромким звуком и включив проигрывающийся текст. На кровати он нашёл и пульт от светодиодной ленты, и, потыкав несколько кнопок, настроил красный.       Кай обнаружил его в весьма подозрительном положении и со спокойной, доброжелательной улыбкой. Ёнджун встал с кровати, подтягивая к себе Кая за руки, и снова поцеловал. Теперь он мог не отлипать всю ночь, всё утро и весь следующий день, а если ему позволят, то и всю следующую неделю. Этот их поцелуй стал более глубоким и чувственным, медленным и пускающим дрожь по костям.       — А у тебя разве нет этого? — вдруг спросил Кай, прерывая момент и ловя непонимающий взгляд. Их кожа, одежда, губы стали дьявольски красными. Музыка с ноутбука распаляла, расслабляла, и, вслушиваясь в текст, хотелось прожить всё вживую. — Обета безбрачия. Тебе можно, ну…       — Ты смеёшься надо мной? А когда я встречался с Субином, почему таких вопросов не возникало?       — А. Ну. Эм.       — Или думаешь, что мы с ним только за ручки держались? — уже тише спросил Ёнджун, прижимаясь ближе. — Надеюсь, ты знаешь, чем занимаются люди в нашем возрасте, когда нравятся друг другу, — руки скользнули вдоль груди, спускаясь ниже, к ремню с шипами и колечками, а затем пальцы коснулись горячей кожи под майкой, чувствуя вибрацию мурашек и дрожи от щекотки.       — Играют в «Монополию» на настоящие деньги?       — Не испытывай моё терпение, Кай…       — А, точно, когда нравятся друг другу. Создают семью в «Симсе» и убивают общих врагов в бассейне?       — У тебя есть последняя попытка, чтобы избежать скотча на своём дурном рте.       — Всего одна? Это «Кто хочет стать миллионером»? Если отвечу верно, то выиграю приз, а если неверно, то…       — Ты ответил неверно, Кай, — каждый его ответ был тихим, обволакивающим и вкрадчивым, и на этот раз он отошёл, чтобы взять валяющийся на захламлённом рабочем столе скотч, подцепляя пальцами выпирающий край и растягивая ленту с характерным неприятным звуком. Они встретились взглядами, когда Ёнджун зубами оборвал ленту, оставляя в пальцах небольшой кусок. — Раз ты не можешь укротить себя сам, у меня нет другого выбора. А если будешь паясничать, я тебя ещё и свяжу.       — Скотчем? Депиляция? О, я знаю, в нашем случае это будет шугаринг дэдди.       Он понимал, что это очередная провокация, понимал, что он попал под горячую руку и сам всё спровоцировал, но это была такая гениальная шутка, что он не мог позволить ей сбежать. Он в целом такой. В нём полно гнили, аморали, подколов, флирта и секса, только когда он находится на расстоянии. Когда всё доходит до действия, вся его уверенность испаряется, и остаётся лишь способность бесконечно отшучиваться.       И сейчас Кай мягко пытался убрать его руки и посмеивался, умоляя про себя, чтобы это не стало реальностью, уклоняясь от липкой ленты скотча, и он искренне пытался всеми шутками только сильнее поднять настроение. Но рисковал он поднять нечто другое. Ёнджун толкнул его к кровати, оступился в полутьме из-за пушистого комка под ногами и ругнулся на итальянском, падая сверху на Кая. Скотч прилип к руке, и Ёнджун, воспользовавшись заминкой, сорвал его и залепил плотно чужой рот, склоняясь над его лежащим телом.       Сегодняшний вечер всё время принуждал их к романтике. Кай растерянно смотрел, как Ёнджун обхватил ладонями его щёки, наклонился и поцеловал в губы поверх скотча. Чувства странные и смешанные. Расположившись на Кае удобнее и упершись коленями в кровать, Ёнджун накрыл его своим силуэтом, и они стали красно-чёрным пятном. Ветровка хрустела и шелестела от каждого движения. Вдруг глаза Кая округлились; то ли от испуга, то ли от волнения он слабо упёр ладони в грудь Ёнджуна и что-то промычал. А потом кивнул куда-то ему за плечо. Заставив себя отстраниться, Ёнджун выпрямился и обернулся, боясь увидеть родственников Кая, однако увидел только кошку. И что, она так его засмущала?       Песня сменилась. На весьма смущающую и подначивающую.       — Кто-то же должен засвидетельствовать наш секс. Пусть это будет кошка. А если серьёзно, то она всё равно ничего не понимает, не обращай внимания.       Не отводя взгляда от неё, Кай отклеил скотч:       — Пусть ещё свечку подержит. Давай лучше…       Ёнджун обратно заклеил ему рот и покачал головой.       — Слышишь эту песню? — он довольно замычал в такт вокалисту. — I love you since this morning, not just for aesthetic. I wanna touch your body, so fockin electric. I know you're scared of me, you say that I'm too eccentric. I'm crying all my tears and that's fockin pathetic… Представь, если бы вместо «Драйвер» включилась бы она. Тогда бы ты захотел целоваться со мной? Под такую грязь…       Кай слабо кивнул. Ёнджун улыбнулся.       — И исполнил бы её сюжет?       И теперь Кай отвёл взгляд.       Ёнджун заметил упавшую на кровать кипу, улыбнулся и взял её в руки: мягкая и сшитая вручную. Её он отложил в сторонку, потому как вряд ли в таком положении вообще будет держаться на глупой головёшке. Кай, лежащий и молчащий, не выглядел так, будто его принуждали к чему-то, скорее, казался несколько встревоженным, но точно понял, к чему все идёт, когда Ёнджун, сидя сверху на нём, сделал плавное движение бёдрами и выдохнул. Кай был до стыдного твёрд, его орган выпирал уплотнением через джинсы. Ремень, в особенности огромная бляшка, сильно мешали, и Ёнджун принялся за нескромное раздевание и обнажение непристойных мест. Кай закрыл глаза, и одно было у него счастье: красный свет скрывал степень его горения.       — Нет. Открой глаза и смотри на меня.       Сняв ремень и скинув его рядом, он смог устроиться удобнее, чтобы ещё немного поелозить; скинул на пол свою ветровку, сохраняя с Каем зрительным контакт, оставаясь в майке, оголяющей руки и немного живот. Шёпотом приказал ему оставаться на месте, пока неспешно снимал с себя джинсы, а Кай смотрел на него преданно и испуганно. А ведь Ёнджун даже не спросил, хотел ли он этого…       Кай — глупый нежный девственник. Он осторожничал, опасался трогать, просто ждал и разрешал Ёнджуну творить с ним всё, что заблагорассудится. Он готов на любой опыт, на любой эксперимент, если только ему не дадут бразды правления; он готов всецело подчиниться и уйти под контроль Ёнджуна, и это сделает их двоих одинаково удовлетворёнными. И всё же он немного помог: снял с самого себя майку вместе с неудобным кулоном, вновь вытянулся на кровати, татуировки переходили на плечи, оканчиваясь цветами на ключицах. Ёнджун провёл по ним пальцами, оставшись только в майке и белье, наклонился и поцеловал между ключиц, заставляя его задрать голову, а затем коснулся каждой родинки, следующим по коже, подобно его личным созвездиям. Они рассыпаны всюду: на линии челюсти, на щеках, на шее, на груди, руках, животе. От каждого поцелуя Ёнджун чувствовал себя чуть счастливее, ему хотелось немо передать свои возгоревшие чувства, потому как не существовало в корейском таких слов. А возможно, ни в одном языке их не найти.       В его руках вся сегодняшняя ночь. Сняв майку, он остался лишь в белье, и нательный крестик острыми углами выделился на его загорелом теле, сверкнув в глаза Каю, отразив алый блик, подобно оружию ангела кровопролития. И в момент, когда Кай меньше всего этого ожидал, Ёнджун удобно уселся на нём и сложил перед собой ладони, чуть склонившись над распластанным силуэтом среди постели. Скользкая богохульная ассоциация захватила рассудок, от неё вдруг стало тяжело дышать.       — Ave Maria, piena di grazia, il Signore è con Te. Benedetta Tu fra le donne e benedetto è il frutto del tuo seno, Gesù. Santa Maria, Madre di Dio, prega per noi peccatori, adesso e nell'ora della nostra morte. Amen.       Кая вело от абсурдности их первого раза. Его конкретно первого раза. Разум расплавился и от богохульства, и от мелодичных слов, которые произносил Ёнджун, и пусть он не понимал значения, всё неважно, пока они проскальзывали внутрь и питали его кинки. Ёнджун снизу вверх выглядел восхитительно безбожно, и Каю пришлось сжать в руках простынь, чтобы сохранить трезвость мысли, но безупречный итальянский уже завёл его до помрачнения рассудка. Кай осторожно не до конца отклеил скотч, когда Ёнджун прямо на его бёдрах совершил крёстное знамение и открыл глаза.       Он бы умер сейчас, если бы не был так возбуждён. Адреналин…       Ёнджун склонился над ним, и крестик опасно замерцал, отлипнув от тела, и Кай уже готовился озвучить шутку о молитве за упокой, но его обезоружили в одночасье:       — Sarò gentile, — он потянулся за поцелуем, однако перед тем, как коснуться губ, усмехнулся внезапной мысли. — А ведь ты хотел себе полуночного всадника. Считай, что я сегодня исполняю все твои желания. Пускай сейчас не полночь, а утро.       Он ездил на нём, прикрыв глаза и позволив очертанию органа затвердиться под собой. Кай быстро терял самообладание и плавился, позволяя смущению и неловкости завладевать собой, перед глазами плыло от темноты комнаты, погружённой в алое знамение, на ноутбуке играл итальянский рок, вводя в омут бессознательности, за окном стремилось прорезать горизонт воскресное солнце. Ёнджуну всегда требовалось больше времени, чтобы настроить себя на соитие, требовалось больше подготовки и ласк, и сейчас чем дольше он сам себя изводил, доминируя над Каем, тем сильнее его бёдра покрывались изморозью и ледяной коркой, тем сильнее дрожь прошибала поясницу и скелет, заставляя ныть органы.       Когда трусики уже неприятно намокли, настало время для пакетика из аптеки. Кай заинтересовано пронаблюдал, как Ёнджун взял его с кровати, распаковал и достал оттуда нечто похожее на тюбик крема для рук и серебристую коробку с надписью «Окамото», из которой Ёнджун вытряхнул презервативы. Кай взял скрепленную полоску фольгированных квадратиков и, когда Ёнджун оторвал один, отклеил со рта скотч.       — Ты принёс нам гондонову цепь?       Ёнджун уставился на него в недоумении.       — Что?       — Ну, цепочка гондонов… you know…       — Я здесь вижу только одного.       И прежде чем он успел среагировать, Ёнджун снова заклеил ему рот, гадая, насколько хватит оставшегося там клея. Тело Кая пусть не было юпитерским по меркам итальянцев, но оно парализовало взгляд и вводило в томительное исступление. Ёнджун всегда знал, что он красивый, но в этом свете и полутьме он красив по-другому. Как никогда. Кай однажды обмолвился, что желал бы сделать продолжение татуировкам с руки на спину и до поясницы, и Ёнджун будет благотворить тот день, и вместо алтаря Богу выберет алтарь своему личному божеству. Он опустился вниз и оцеловал ему грудную клетку, солнечное сплетение, чувствуя сенситивными губами скоростное биение аорты. Он провёл языком по соску, стоящему торчком, и почувствовал под собой пульсацию члена. Он и сам сильно пульсировал, и наверняка Кай это чувствовал, исходясь в седьмом агниевом поту.       — Dovrò armeggiare un po'…       Кай просто кивнул, не понимая ни слова, но веря во всё, что скажет Ёнджун. Он неотрывно смотрел, как Ёнджун осторожно снимал с себя бельё, оставаясь очаровательно нагим, выдавливал на пальцы смазку и распределял её по своему стволу, мыча и прикрывая глаза, переключаясь на слух и телесные ощущения. Биты музыки отзывались пульсацией в теле и в голове, заглушая их собственные голоса, если им вообще было суждено вырваться. У Кая права голоса и вовсе не было. Ёнджун взял ещё смазки, пахнувшей водяным свежим гелем, выдавил побольше на пальцы и тщательно смазал сфинктер, приподнявшись и упёршись одной рукой в чужую грудь. Кай сипло выдохнул, и Ёнджун чуть сменил точку давления, чтобы не сжимать ему лёгкие, и улыбнулся. Чувствовать в себе что-то горячее и скользкое спустя столько времени, даже если это собственные пальцы, оказалось слишком для Ёнджуна. Он мычал, опуская голову, старался держать колени на месте, но они постоянно разъезжались, и Кай, завороженный и испуганный, уложил ладони на его бёдра для поддержки, поражаясь дрожи.       Перед глазами обоих всё плыло. Свет огней или сумеречное помрачение сознания? Кай потянулся одной рукой, расстегнул джинсы и вынул член, стимулируя его медленно и тяжело выдыхая. Кожа под скотчем чесалась, лоб вспрел, волосы слиплись. Из щелей окна тянул сквозняк по голому телу, остужая, но благодаря Ёнджуну и его превосходительству его тело продолжало тлеть.       Ёнджун выпрямился и снова глаза в глаза, разорвал фольгу и вынул резинку. Кай оставил ладонь на его бедре, стеснительно смотря в потолок, чувствуя, как Ёнджун заботливо надевает на его член презерватив. Он уверен, что тело должно подсказать, что делать, но оно сначала онемело от страха перед их первым разом, а потом отказалось его слушать. И как Ёнджун ещё не смущается? Кай осторожно убрал руку и крепко стиснул простынь, лишь бы не сделать что-то лишнее, но Ёнджун вернул его руку на себя, прижав к талии, и прошептал что-то на итальянском, лишая его разума вновь.       Ближе, чем когда-либо. Ёнджун ощущал собственную исключительность, потому что он у Кая первый. Возможно, ещё немного давление из-за этого. Незначительное. Он распределил ещё немного смазки по всей длине, вновь приподнялся и напряг красивые мышцы ног, отрисованные глубокими тенями вразрез с алой кожей, и в тени тела направил в себя член, опускаясь плавно, медленно, осторожно до упора, пока кожу ягодиц не обожгло тепло тела. Распирало изнутри. Он промычал и закатил глаза, расслабляясь и двигаясь взад-вперёд, раскачивая себя понемногу, и он безумно рад, что Кай не из тех хахалей, которым надо всё быстро, резко и поскорее. Кай давал ему столько времени, сколько нужно, давал управлять процессом, и Ёнджун чувствовал себя одновременно мягкой деткой и сокрушительным соблазнителем. Во рту привкус крови.       Кай для Ёнджуна — совершенно другой уровень. Дело не в его неопытности; вся та перцепция: как он смотрит, как хочет коснуться, но не делает этого из своих неловких предрассудков, как тихо мычит сейчас в скотч и откидывает голову назад, как только Ёнджун начинает двигаться, как его кадык дёргается, мышцы напрягаются; как он долгими ночами и днями готов с ним говорить, как он понимает его, как он выслушивает проблемы и помогает с их решением, как он внимателен; как по-милому глуп и наивен, как он ведом и доверчив, как он открыт миру. Ёнджун наклонился, целуя в шею, ключицы, впадинку, поднялся к подбородку и в заклеенные скотчем губы. Расцеловал каждую его родинку; целовал каждую и понимал с треском в сердце, как же сильно он влюблён в Кая.       — Voglio che sia sempre così…       — М-м-м-м?       Они встретились взглядами, и Ёнджун улыбнулся, испытывая острую необходимость поцеловать его, но всё это он сделает позже, потому как Кай, вполне вероятно, испортит сейчас лучший момент, если дать ему волю. Нежность движений изживала себя. Ёнджун истосковался по крышесносным расприям. Кай продолжал краснеть от звуков, от запахов, от вида; держал его за талию и двигал слегка бёдрами, помогая и пытаясь не сбить темп. Ему тоже безумно хотелось поцеловать Ёнджуна. Он отклеил скотч, встретившись с помутневшими глазами парня, и улыбнулся, прежде чем осуществить задуманное:       — Я не слишком нарушаю твои личные границы?       Ёнджун раздражённо фыркнул, но его притянули за крестик, и он промычал в поцелуй от разгоревшегося возбуждения в голове и паху. Кай попробовал на ощупь найти между телами член и накрыл его ладонью, и Ёнджун прижался ближе, заглушая стон в поцелуе и кусая его за нижнюю губу. От множества стимуляций стало тяжело дышать и контролировать себя, ноги дрожали и не слушались, Ёнджун выпрямился и заткнул его обеими руками, не переставая двигаться на члене и приближать себя к оргазму. Кай помогал в этом весьма успешно, и в моменте Ёнджун зажмурился и активно закивал, падая всем весом на таз от бессилия. Алый свет отпечатывался на внутренней стороне век. Ёнджун заскулил от оргазма, его тряхнуло, по руке Кая потекла белёсая сперма, сверкая в светодиодах, горячие капли устлали его живот. Потребовалось ещё немного усилий и терпения от Ёнджуна, превозмогая чувствительность и болезненность трения члена внутри, и Кай тоже кончил, наполняя густой недевственной спермой презерватив.       Ёнджун лениво улёгся ему на грудь, скривившись от ощущения спермы между их телами, но не мог и двинуться от слабости; в конце концов и инициатива, и весь процесс были на нём.       — И всё же, — Кая прервала ладонь Ёнджуна, которая не глядя легла ему на щёки, пальцы ощупали губы, а потом заставили заткнуться. Ёнджун даже не ждал от него чего-то вроде: «Ты так хорош в постели». Кай оставался Каем даже после первого секса.       — Попытайся снова, — тихо сказал Ёнджун, убрав ладонь.       — Кажется, тебе нужно чётче проговорить свои личные границы со мной…       Ёнджун назло уложил ему ладонь на лицо, заставив его сморщиться и похихикать, и сам улыбнулся, качая головой. Какой же Кай глупый. И как же сильно Ёнджун был в него влюблён.       Он вздрогнул и приподнялся, когда заметил что-то тёмное, но Кай потянул его за голову и заставил лечь обратно. Задранный кверху кошачий хвост.