Полотно Баския

I wanna make you quiet

I wanna make you nervous

I wanna set you free

But I'm too fucking jealous

      — А ты… circumcised? Не знаю, как на корейском.       Кай засунул ложку с разноцветными химозными хлопьями в рот и оторвал взгляд от телефона, смотря на Ёнджуна, который, как ни в чём ни бывало, стоял на балконе и развешивал на верёвке на улице их постиранные вещи, вытаскивая по одному из стиральной машинки и встряхивая. Одной рукой он включил на телефоне переводчик.       — Может, напишешь в переводчике?       — Включи голосовой ввод, я так скажу. Не видишь, занят.       — Включил.       — Sei circonciso?       Переводчик услышал голос Ёнджуна с балкона, расшифровал и перевёл тоже голосом на корейский:       — Ты обрезанный?       Кай подавился хлопьями с молоком, и на столе появилась небольшая белая лужица, потёкшая у него не только изо рта, но и из носа. Он закашлялся, вытирая всё полотенцем, и едва пришёл в себя, тут же краснея до ушей.       — Что за вопрос такой? Я же ем. А ты не видел, что ли? Я так-то не сильно и прятал от тебя.       — Не обратил внимания, — просто пожал плечами Ёнджун.       — Да. Я как родился, мне сделали обрезание. Ну и вопросы у тебя с утра пораньше.       — Да обычный вопрос.       Прошло две недели. Неумолимо приближался конец августа. Практически ежедневно лили привычные корейские августовские дожди, школьники вышли на каникулы, университеты тоже закрылись на небольшой отдых. Кай наконец-то вчера закрыл свою практику, и Ёнджун совершенно непредвзято выставил ему высший балл, за что его благодарили весь вечер, выполняя подай-принеси и исполняя поцелуйный долг во время просмотра американского сериала. На следующей неделе придёт его первая зарплата. Кай удивительно стабильно прижился на новой работе, чего там только не происходило.       В первый же день Кай, открывая бутылку шампанского гостям, залил пеной всю барную стойку, а пробка улетела в потолок. В этот же день мужчина пришёл к ним с распакованным рулоном обоев, хотел сесть за барную стойку, но поскользнулся на вылитом шампанском и упал, раскатив весь рулон обоев по полу. Наставник ему поручил сделать шейк и, заглянув на минуту в телефон, пропустил момент, в котором шейк начал делать Кая. Однако всё это лишь подстегнуло его работать там едва ли не двадцать четыре часа в сутки. Они поставили пятилитровую стеклянную банку, наполненную на четверть спиртом, как украшение стойки, надев сверху латексную перчатку, и теперь надутой ей каждое утро давали пять.       Ещё, как оказалось, у бара «Уродливое общество», в котором он работал, практически весь персонал, помимо него, — это бывшие медики. Двое официанток — психологи, его напарник-бармен — фельдшер, повар — инфектолог, а админ — стоматолог. И среди них Кай — просто хороший молодой мальчик, которого они очень радушно приняли в свой сумасшедший коллектив. За спиной барменов на стене, где обычно на полки ставят сертификаты или бутылки с алкоголем, у них стояла во всевидение ярко-красная книга с золотыми буквами «Как жить, если у тебя огромный пенис». Один раз Кай получил недовольные выговоры клиентов, которые ожидали заказ слишком долго, потому что повара на кухне спорили между собой, можно ли обделаться при спинальной анестезии.       Один из известных перформансов, которые они делают, — это фонтан огней. В самом низу стоит маргаритный бокал, наполненный коктейлем, а сверху собирают красивейшую башню, которую поджигают голубым огнём. И один такой фонтан Кай совсем недавно опрокинул прямо на гостей. Ёнджуну их бар напоминал какой-нибудь бар из ситкома: то они подружились с курьером из «Бедаль Минчжок», а потом катались на его мопеде до семи утра, к ним позавчера устроилась третьей официанткой девочка-иностранка с фамилией Мазафака, одним вечером у них заблокировался телефон, который был подключён к колонке, и пришлось бабушке выносить торт в честь дня рождения под песню Джи-Дрэгона «Bullshit»; потом пришёл странный мужчина-психолог, стал приставать к официантке, его выгнали, а потом на него напали хулиганы за углом.       Первое место работы у Кая было уникальным и очень ему нравилось. Коллектив очень любил его, а он, нуждающийся в хорошем коллективе во всём, расцветал. Ёнджун искренне был рад за него. Видеть своего партнёра счастливым — большего ему и не нужно.       — Мы всем коллективом хотим набить на жопе татуировку с нашим любимым коктейлем.       — А у тебя уже и любимый коктейль там появился? — спросил с улыбкой Ёнджун, забираясь к нему на одно колено, заводя руку за голову и перебирая пальцами пряди.       — Ну, я больше чистоган люблю, так что мне будут набивать шот рома. Или сидр. Посмотрим. Ещё я хочу набить на руке что-то в честь тебя.       Ёнджун весь расплылся в улыбке, ластясь щекой к виску Кая.       — Напиши вот тут Баския, будет красиво, — промурлыкал он ему на ухо, погладив по пустому месту от внутренней части локтя до запястья. Небольшое пространство, но этого будет достаточно. — Это мой любимый художник. Мне нравится его пиратская романтика. Отец Жана был гаитянцем.       — Это кто?       — Он родом с Гаити. А Тортуга находится именно там.       — Вот как.       — Мы с Баския во многом похожи. Он тоже всю жизнь был маргиналом, как и я. В семнадцать лет Баския бросил школу. В ответ на это отец выгнал его из дома, в это время он жил у друзей и попрошайничал на улицах, продавал толстовки и открытки, которые закрашивал, и питался дешёвым красным вином и «Читос». Он писал много граффити, и это стало его первыми шагами в искусстве, и он подписывал себя как «Само», — улыбнулся Ёнджун. — «Для тех из нас, кто просто терпит цивилизацию». Моё любимое граффити у него. А ещё граффити «Само умер». В девятнадцать лет перед нашим переездом в Корею мы с Патрицией полетели в Нью-Йорк, это было весной восемнадцатого года, и слышал бы ты, как я радовался тому, что попал на выставку «Ван Баския». Она была посвящена его безымянной картине, которую продали вроде за сто десять миллионов долларов. Невероятно. Это стоило увидеть вживую.       — Ты так интересно рассказываешь, мне бы тоже хотелось посмотреть.       — Правда? — глаза Ёнджуна заслезились от того восторга, с которым он рассказывал о своих интересах. — Я хотел на выходных сходить на выставку Кванджу Эйс Фейр. Как раз она до тридцать первого августа. Правда, нужно ехать в Кванджу…       — Поедем.       — М?       — Почему бы и нет? Всего четыре часа на поезде.       — Там ещё всего час от Кванджу до Мокпо…       Кай повернул голову к смущённому Ёнджуну, который неловко улыбался, ковыряя пальцем ребро стола, и смотрел в пол. Кай широко улыбнулся и клюнул его в щёку.       — Хочешь на море?       — Угу.       — Поедем. Можем и друзей позвать.       Ёнджун улыбнулся.       — Можем снять там домик на двое суток. В Мокпо. И они к нам приедут на поезде на денёк. Первый день мы побудем сами, а следующий — с ними. М?       — Пожарим барбекю, как ты и хотел. Отдохнём одной большой семьёй.       Ёнджун поджал губы в улыбке, кивнул и потёр глаза.       — Ты что, плачешь?       — Ну… ты просто такой замечательный…       — Ну вот только не надо реветь из-за меня, хей. Я только рад поехать куда-нибудь. Особенно с тобой.       Ёнджун надул нижнюю губу и посмотрел ему в глаза преданно и влюблённо.       — Ты лучший, Кай. За какие заслуги ты мне?       — Спас мир наверняка в прошлой жизни. Или всё-таки нёс обет безбрачия до конца. Поэтому в этой отыгрываешься по полной?       — Я передумал. Ты идиот.       — Ты поэтому меня и любишь.       Ёнджун вздохнул, вновь прижимаясь щекой к его виску, с отрадой чувствуя на своей пояснице чужую руку.       — Не без этого.

⇋ ⇌ ☆ ⇋ ⇌

      В пятницу двадцать девятого августа они запланировали свой первый поход в ресторан. К сожалению, Кай работал в этот день, и работал их бар с шести вечера до двух ночи, однако он сумел отпроситься, чтобы сводить человека своего сердца на ужин, а Ёнджун был этому только рад: он хотел познакомиться с его коллективом, увидеть всех этих личностей, про которых его парень травит байки, а после в хорошем настроении пойти поужинать и вернуться домой. Он подготовил себе с утра бордовую рубашку со свободным рукавом, два ряда жемчуга на шею, прямые брюки с громоздким ремнём со стразами, все отпарил и вывесил, чтобы быстро одеться после работы.       Только вот, придя с работы, Ёнджун обнаружил под их дверью запакованную в непрозрачный пакет посылку, а к ней записку. На душе стало немного нервозно, но он забрал её, когда увидел корявый почерк Кая. «Будет прикольно, если наденешь, отвечаю» — всё, что гласило на ней, и Ёнджун с некоторым беспокойством разрезал упаковку в тишине кухни. Он вряд ли наденет это, потому как уже выбрал себе наряд, только если это не что-то сногсшибательное, во что крайне слабо верилось. За много лет общения и дружбы он подпривык к выходкам Кая, однако, дойдя до коробки, Ёнджун был готов провалиться под землю от того, какие ужас и волнение его накрыли.       Кай купил ему на бог знает какие деньги вибратор на дистанционном управлении. Ах, да. Вот оно как. Вот зачем он просил на работе аванс.       Что ж. Ладно.       Ёнджун в предвкушении стал распаковывать подарок слегка трясущимися руками и думать о том, что у романтического вечера намечалось незатейливое продолжение, и его охватывал интерес от того, что инициатором на этот раз стал именно Кай. Он дал ему достаточно времени, чтобы осознать их роли и охрабреть, и, кажется, он весьма недооценил фантазию своего парня и его кинки.       Ресторан они выбрали в квир-френдли квартале Итэвона, который назвался «Вайнот?», и пусть он соседствовал с гей-клубами и барами, атмосфера там была тихая и спокойная, и там можно было посидеть беспрепятственно. Меню там было небольшое, но Кай обещал, что там готовят вкусно. Ёнджун прибыл к «Уродливому обществу» без пяти десять, осторожно вошёл. Внутри было страшно красиво: никаких светодиодов, приглушённый свет, миленькие чёрные столики, барная стойка была украшена искусственными цветами в корзинках и… той самой банкой с перчаткой. Мимо прошла темноволосая официантка, неся заказ к столику. Работа была в самом разгаре. Кай как раз занимался заказом пресимпатичной блондинки-иностранки, которая напомнила ему Миледи Винтер, а она откровенно с ним заигрывала.       — Привет, любимый! — громко позвал Ёнджун, с восторженной улыбкой маша ручкой, и Кай поднял голову. Девушка замолкла.       — Привет, хён. Скоро пойдём. Присядь тут. Сейчас я сделаю коктейль этой даме и освобожусь. Джей уже смирился с тем, что он сегодня работает один.       — Ничего, не расплавится, — хихикнул Ёнджун, присаживаясь на барный стул. Сидеть было немного дискомфортно. Блондинка это заметила, судя по тому, как она смотрела на них двоих и как быстро ушла, забрав свой коктейль. — Я соскучился. Кстати, что это был за… кхм… подарок?       Кай пожал плечами.       — Не понимаю, о чём ты. Джей! Я ухожу, — сказал он, снимая с себя передник и оставаясь в чёрной форме.       Вот как. Значит, теперь Кай играл в дурачка. Ладно. Пусть будет так.       В гомо-хилл не слишком шумно. «Вайнот» находился на первом этаже с микро-террасой на один столик, двери были собраны и открывался вид на весь ресторанчик. Буква «о» в вывеске была заменена на жёлтый символ мужчины и Марса. Кофейно-солнечные цвета располагали к себе, ресторан был больше похож на семейный, а не на стереотипно вырвиглазный квир, которые распиханы по всему кварталу. Кресла стояли низенькие и чёрные, иногда мелькал редкий красный акцент на обивках, одна стена была отделана под диско, как и шары, висящие над столами.       Ёнджун вновь таял, чувствуя, как Кай придерживал его за талию без страха, прижимая к себе, слышал, как он вновь называл его малышом. Они заняли столик, им любезно принесли меню. И, как назло, кресла были такими неудобными для Ёнджуна, даже хуже деревянных барных стульев — он пытался сесть так, чтобы ничего не мешало, и он точно видел лёгкую тень улыбки на лице Кая, который раздумывал над блюдом. Он издевался. Однако он хорошо подготовился и надел сегодня лучший костюм, такой же бордовый, как и рубашка Ёнджуна, и они выглядели настоящей парочкой, и потому он мог простить ему любые шалости. Они заказали по бокалу белого шампанского на двоих, пасту с креветками и одну сырную пиццу. Этот ресторанчик был скорее баром с музыкой, чем рестораном в обычном проявлении, но в таком районе он действительно отличался стерильностью, тишиной и адекватностью посетителей. Было приятно смотреть вокруг и видеть влюблённые однополые пары или компании друзей, внутри которых самые разные яркие личности. Как художник, Ёнджун оценивал наряды и образы каждого, восхищаясь.       Кай сделал заказ за них, потому как Ёнджун задумался, а затем он почувствовал изменение. Не в лучшую сторону этого вечера.       — Как прошёл твой день? — вдруг спросил Кай. — Появилось что-то новое? Меган ещё не отправилась в отпуск? Она вроде хотела свозить младшего брата на море в Пусан.       Ёнджун глубоко вдохнул и выдохнул. Вибрация была не слишком сильной, а потому он ещё мог сосредоточиться.       — Да ничего нового. Меган в отпуске. Сейчас каникулы, у меня практически нет клиентов, поэтому занимаемся внутренней бюрократией. Готовимся к новому блоку, скоро же сентябрь, уже через несколько недель снова увидим и малышей, и подростков. Нужно будет подго… товить…       Ёнджун вздрогнул от неожиданности, когда Кай коснулся его ноги носком туфли под столом. Слегка задрал ткань, проходясь по голой, гладкой коже, одновременно с этим увеличивая скорость вибратора. Ёнджун, который до этого и так слишком активно ёрзал на стуле, громко вздохнул и невольно прикрыл глаза, а затем вновь поднял взгляд на Кая — он никогда не видел его настолько спокойным и расслабленным, как сейчас.       — Подготовить что, хён?       Он просто дьявол. Чертёнок, который позволяет себе мутить воду и оставаться безнаказанным.       — …Программу, — собрав себя в кулак, ответил Ёнджун. — Программу на следующий месяц подготовить.       — Тебе на этот раз дали работу с подростками?       Как они вообще могли обсуждать детей и подростков, когда происходило вот это? Им принесли по бокалу шампанского и пообещали, что пицца будет готова через пять минут. В лучших традициях они чокнулись и сделали глоток — острые пузыри опустились по внутренностях, образуя в животе ледяной фейерверк.       — Я… — Ёнджун нахмурился и упёрся локтями в стол, чтобы сменить позу и убрать давление. — Я подумал, что…       — Сядь обратно.       — А?       Ёнджун сглотнул. Господи правый. Аве Мария. Santo Dio, Santo Forte, Santo Immortale. Ёнджун послушно сел обратно, ложась на спинку кресла. Кай смотрел ему в глаза выжидающе, или, может, это ему так просто казалось, потому что мир сейчас давил на него сплошной завесой звуков и света, тогда как хотелось темноты и чужих рук.       — Так что там с программой для подростков?       Как же это невыносимо.       — Я подумал, что, м-м, стоит взять парочку проектов, это будет полезно, потому что мои воспитанники сейчас маленькие, но они вырастут и будут участвовать в других мероприятиях от центра, и будет грустно, если мы не будем пересекаться просто потому, что я отказал… ся…       Он выдохнул, потому как вибрация уменьшилась, и ему очень хотелось отругать Кая за то, что он вытворяет и какой невинный вид делает, но им очень удачно принесли пиццу, от которой потрясающе пахло, а ещё Кай достал из-под стола обе руки, так что волноваться ближайшее время не стоило. Он разрезал её на четыре части, и сыр красиво скатывался с треугольных кусков. Пахло голубым сыром. В центре лежал холодный шарик бурраты, и они ножиками расслоили его по всему периметру.       — Вот как. У меня, кстати, спрашивали о тебе Сольхён и Джиюн. Они же тоже психологи, причём вместе учились…       Ёнджун даже не заметил, как рука Кая на мгновение опустилась, зато он ярко почувствовал это телом, потому как вибрация вновь увеличилась, заставив его вздрогнуть и руки задрожать. Кай продолжал самозабвенно рассказывать о официатках и дегустировать пиццу в новом месте. Ёнджуну кусок в горло не лез, а вот Кай совершенно спокойно наслаждался здешней кухней и хвалил повара. В поиске поддержки он протянул руку, берясь за прохладную ладонь Кая, увитую кольцами, и опустил голову, надеясь, что прохлада улицы через открытые двери остудит его щёки, уши и шею.       — Кай, пожалуйста.       — Что такое, хён? — сделал он вид, что совсем не понимает, о чём его просят, а сам ещё ускорил свободной рукой, скрытой под столом. Ёнджун рефлекторно прижал ладонь ко рту, старательно делая вид, что кашляет, а не пытается удержать писк и скулёж внутри горла.       — Кай, прошу, пожалуйста, — шёпотом умолял он, надеясь, что сейчас не вернётся официант с двумя последними блюдами, потому как он не хотел распространять свой же позор дальше их столика. Он не смотрел на других людей, боясь увидеть, что все они знают. Каким бы рисковым он ни был, какой бы интересной эта затея ни казалась ему изначально, сейчас ему очень сильно хотелось домой и провести с Каем все выходные безвылазно.       Кай сжалился и выкрутил вибрацию на ноль. Ёнджун облегчённо выдохнул, откидываясь обратно на спинку кресла и осторожно потирая щёки ладонями, чтобы не смазать лёгкий макияж. Хотя, может, ещё немного, и слёзы от переизбытка чувств сами его сотрут. Очки начинали запотевать от жара лица, и он снял их, чтобы протереть салфеткой. И как только он добровольно подписался на это?       — Хён, даже не попробуешь пиццу? Сравни с итальянской. Интересно послушать твоё мнение.       — Кай, я убью тебя. Клянусь. Мы вернёмся домой, и я просто убью тебя.       Кай улыбнулся, отпивая ещё немного шампанского.       — Хочу на это посмотреть. Но всё равно поешь. Ты просто гасишь голодный желудок алкоголем.       — Кто бы говорил. Я бы поел, если бы не ты.       — Ешь-ешь.       Ёнджун действительно сравнил эту пиццу с итальянской, и абсолютно предсказуемо, что он нашёл множество недостатков, восхваляя вновь и вновь неаполитанскую и маргариту. Это пластинка, заезженная множество раз, совершенно выученный Каем диалог, который он слышал с их самого первого дня знакомства, когда они все вместе пошли есть пепперони, которая «вообще-то называется pizza de salame». Каю понравилось чувствовать власть в своих руках. Ему нравилось, что обычно взрослый Ёнджун, яркий и взрывоопасный, любящий драматичность и феерии, вёл себя так нервозно и тихо. Это угадывалось в каждом его движении и взгляде, он постоянно следил за руками, постоянно ожидал подставы и вздыхал с облегчением, когда видел обе руки на столе.       Каю нравился такой контроль. Он и не думал, что так войдёт во вкус.       Им принесли пасту, и она тоже оказалась вкусной, и Ёнджун хотел бы ради приличия фыркнуть и как обычно отослать к родине, но Кай шевельнулся, и паника перекрыла на мгновение все мысли. Он услышал усмешку. И это его безумно сильно раздражало, потому что теперь он совсем не мог контролировать ситуацию, а это он делать привык на подкорке.       — Я бы хотел провести совместное чтение в сентябре, хочешь со мной? — улыбнулся Кай, отпивая шампанское ещё раз и убирая вторую руку под стол. — Как раз читательский период настанет, вся Корея вновь будет читать. Можем выбрать что-то таинственное, ведь скоро будет Хэллоуин.       Ёнджун ему не ответил. Он упёрся лбом в ладони, закрыв глаза, и пытался собрать все мысли в кучу, но пока только собирались вместе его ноги под столом. Он был благодарен самому себе за то, что выбрал свободные брюки и ткань не давила ему на пах так сильно, как могла. Но долго он этого мучения не вытерпит.       — Кай, пожалуйста, давай поедим. Просто поедим. Это же… — он замычал от нового усиления и понял, что такие мольбы просто не сработают. Он чувствовал, как его нательный крестик нагревался от того количества блуда, что веяло от них двоих. Он был готов треснуть и загореться, как распятие при касании с демоном. — Ох, Кай… ты жесток. Очень. Если ты не прекратишь, я лишу тебя секса на месяц.       — Я и так не особо в нём участвую. Не велика беда.       — Паршивец, я давал тебе время… О-ох, Re celeste, Consolatore, Spirito di verità, che sei presente in ogni luogo e tutto riempi…       В ресторане заиграла тихонько песня Изабель Ларосы «Favorite», и она совершенно точно описывала отношение Ёнджуна к этому; вероятно, все звёзды в мире сошлись, чтобы насмехаться над ним в этот день, или, возможно, это просто бумеранг жизни — за все те подколы, которые он отвешивал в сторону Кая. И всё же он вновь сжалился, и до конца ужина не притрагивался к пульту. Ёнджун искренне ему был благодарен за это, хоть и не думал, что когда-нибудь опустится до такого. Его планка за этот вечер здорово рухнула. Ужинать они окончили к часу ночи и решили ехать домой. Ресторан действительно был неплох.       — Говорят, итальянцы хорошо понимают испанский, и наоборот, — Кай придерживал его за талию и поглаживал, пока они ждали такси. Многие водители отказывались от их вызова, когда видели, в какой точке Итэвона они находились. — Это правда?       — Зависит, думаю, от человека. Патриция понимает, я тоже, но вот моя мама — нет. Я думаю, здесь играет предрасположенность к коммуникациям и языкам. Мозг должен опираться на словообразование и логическую цепочку внутри языка, чтобы соединять в предложении смысл, даже если он не все слова понимает.       — М-м-м. Понял. Я так не умею, — пожал плечами Кай, обновляя приложение и вновь запуская поиск.       — Ты же учишься на ККИ?       Кай улыбнулся.       — Думаешь, там все лингвисты собрались? Половина даже корейский не знают и пишут падчимы неправильно, сидят вот учат. Что говорить об английском.       — Но ты молодец, — прошептал Ёнджун, обнимая его обеими руками и прижимаясь к плечу. Алые волосы хорошо сочетались с их костюмами. — В Италии ты не пропадёшь. Да и где угодно. Английский — очень важный язык.       — Не скажу, что я отлично говорю на нём, — усмехнулся Кай. — Для меня каждый созвон — это каторга. Только если я буду учить израильтян говорить на корейском.       — Точно, ты же знаешь иврит. Скажешь что-нибудь? — промурчал он близко к шее.       — Например?       — Не знаю. Ты меня вечно заставляешь говорить на итальянском. Почувствуй, каково это.       — Ani shmah she'ata vani noldenu be'uto zman uv'uta medina.       Каждый раз, когда он переходил на родной язык, появлялся привлекательный и притягивающий акцент. Ёнджуну хотелось чаще слушать его; в корейском его почти не было.       — Мне так нравится, как ты говоришь. Ещё я бы хотел познакомиться с твоей семьёй. Они же не будут против.       — Беседер, — кивнул Кай, наконец-то находя машину. — Не будут. Папа у меня, конечно, не слишком радуется геям, но всем заправляет мама, так что ему придётся просто смириться.       — У вас мамы главные в семье? В Италии тоже, — улыбнулся Ёнджун.       — О, у нас матери не то что главные в семье. Они главные во всём мире. Думаю, ты бы не хотел встречаться лицом к лицу с еврейской мамой.       — Почему же?       — А вот, когда приедем к ним, тогда и узнаешь. А вот и наше такси.       Ёнджун поправил очки на переносице и отлип от Кая. Наконец-то домой. Бёдра от этой мысли сковало холодом.       Водитель попался им до жути разговорчивый. И благо ему стал отвечать Кай, потому что у Ёнджуна никаких сил не осталось. За поездку Кай решил вновь сам оплатить со своей карты, и ему стало интересно, сколько же он взял авансом зарплаты, но было на душе так приятно с этих знаков внимания, что Ёнджун был готов содержать его весь следующий месяц, даже если он растратит все деньги начистую под подарки. Начальный период отношений всегда такой. Тем более эти отношения у Кая первые.       — Люди сейчас такие злые, — сказал таксист, направляясь из города к шоссе, которое ведёт в Инчхон. — Вот вы заметили?       — Конечно.       — А знаете, почему так?       — Почему?       — Потому что в продукты добавляют химию. Мы больше не едим то, что вырастили сами. А эти фрукты гигантские, которые стоят как крыло от самолёта? А мясо? Почему оно всё такое дорогое? А купишь — искусственное, слишком сладкое. Не бывает таких фруктов. Все фрукты должны быть с кислинкой природной. Во всё сейчас добавляют химию. Это нужно правительству. Нужно, чтобы люди были злыми, — так ими проще управлять.       Ёнджун усмехнулся, слушая их разговор и залипая в телефон. Рука Кая мягко легла ему на бедро, чуть сжимая и поглаживая, а затем, исполняя все потаённые страхи, вибрация вновь увеличилась. Он тихо выдохнул, пытаясь расслабиться, но всё тело начинало изнывать от желания лечь и расслабиться. Он откинулся на подголовник, пытаясь свести ноги вместе, но Кай сильно надавил и развёл их обратно, лишая малейшего трения. И при этом он продолжал активно поддерживать разговор с водителем.       — А ваш спутник? Что он думает? Спящих людей сейчас много. Практически все. Вот вы меня понимаете, вы видите суть. А что насчёт вашего спутника? Он, наверное, считает меня сумасшедшим, и это его право. Вот почему Ватикан недоступен для всех? Почему внутрь пирамид нельзя входить? Потому что там хранятся великие тайны. А может, внутри пирамид есть порталы в другие миры? Что вы на это скажете?       — Я тоже думал об этом, — активно закивал Кай. — Особенно о Ватикане. Вы же знаете про библиотеку? Мне бы хотелось прочесть книги оттуда, но туда ведь никого не пускают, это подозрительно. Чтак такого может быть в книгах? Сейчас они мало кого интересуют, все смотрят фильмы и зомбированы телефонами, а книги всё равно скрывают.       — Вот именно, молодой человек! Вот именно…       — Кай, — попытался шёпотом позвать Ёнджун, но водитель говорил так громко, что его просто не было слышно. Он ухватился за прохладное запястье на своём бедре, встретившись взглядами, и покачал головой. — Выключи. Я не выдержу.       — Он, кажется, считает меня сумасшедшим.       — Да не, он говорит, что ему плохо, — ответил непринуждённо Кай, проигнорировав просьбу и отвернувшись к водителю. Ёнджуна это отношение начинало изводить и выбешивать, но он ничего не мог поделать. Не будет же он отбирать у него пульт и драться при свидетелях. А потому он, надувшись, отвернулся, молясь Богу о том, чтобы доехать до дома и не умереть от перестимуляции. — Выпил слишком много. Знаете, как от шампанского бывает. Тем более ему уже скоро четвёртый десяток.       — Да? А выглядит молодым.       — Корея ведь.       — Ну что вы, разве все корейцы молодые? Только богатые. Всё это искусственно…       Ёнджун с облегчением выдохнул, вибрация ушла полностью. И теперь он стал молиться о том, чобы так и продолжалось хотя бы до дома.       Такси у дома остановилось в половине третьего ночи. С карты сошла приличная сумма. Холодный влажный воздух приятно охладил щёки, которые теперь тоже могли считаться парными к костюмам. До третьего этажа нужно было дойти пешком, и эти лестничные пролёты казались настоящим адским испытанием. Ёнджун хмуро смотрел ему в затылок, когда Кай открывал дверь их квартиры ключами, пропуская внутрь и закрывая за ними дверь, тоже на ключ. Ёнджун был готов к тому, что его снова будут мучать, и, в целом, он был прав, но совсем не так, как представлялось. Потому что вместо очередной стимуляции он получил незаинтересованного Кая, который разулся и прошёл в их комнату, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. Ёнджун недовольно прошёл за ним следом.       — И это всё? Ты меня мучал ради чего? Чтобы что? Оставить меня вот так?       — О чём ты, хён? — преспокойно ответил Кай, на его лице даже эмоции не мелькнуло. Это продолжение театра. И сердце Ёнджуна скакнуло вниз, когда Кай приблизился. — Оставить тебя как?       — Боже, Кай… — выдохнул он, сокращая расстояние и вжимаясь носом в его шею. От него пахло вишней и шоколадом. — Ты сводишь меня с ума весь вечер. Где ты такого набрался? Когда… — он запнулся, чувствуя руки на пояснице. — Когда ты указывал мне, я… это выбило почву. Я сделаю всё, что ты скажешь, Кай. Абсолютно.       — Даже встанешь на колени? — хихикнул он в привычной манере.       И Ёнджун встал.       Кай словно впервые за сегодня заметил, считал с него абсолютно всё: нервозность, разомкнутые губы, теряющийся взгляд и готовность. Ёнджун перед ним совершенно безоружен. Он коснулся ладонью гульфика на брюках, продавливая пальцами и ощущая плоть. Поднял взгляд поверх очков, и пусть лицо Кая было смазанно и тонуло в темноте спальни, ему почудилось, будто он кивнул. Коснулся гульфика губами, осторожно втягивая запах носом, расстегнул пальцами пугавицу и потянул за молнию, обнажая линию белья.       Кай опустил одну руку ему на волосы, огладил макушку, пропустил алые пряди сквозь тонкие пальцы; пока он позволял Ёнджуну вести и задавать свой темп. От этого прикосновения от сердца к солнечному сплетению и в низ живота разлилось сияюще-карамельное тепло, наедине в квартире любые издевательства и шутки находили отголосок в его душе. Стало стыдно от того, как сильно он хотел снова почувствовать вибрацию; к счастью, свет выключен и не обнажал его невыносимый сладкий грех. Он надеялся, что Кай всё поймёт, что его руки на члене и тёплые губы, измазанные блеском, намекнут ему, но он сохранял бездействие, играя в горячо-холодно.       Кай для Ёнджуна как молитва безутешному, как зажмуриться, стоя на коленях на генуфлектории и перебирать полную цепочку из бусин розария, прося Марию молиться ныне и в час смерти. Ёнджун на коленях с тем же молением взял его член в рот наполовину, помогая себе рукой; намеренно медленно стимулировал и поддразнивал в ожидании, когда Кай поднимет его за локоть и толкнёт на кровать. Очки мешали, но он знал, как Каю они нравились; сейчас в лунном свете они бликовали вместе с крестом. Кай гладил его по затылку, как ребёнка гладила мать — Ёнджун подавился членом от собственной мысли и отпрянул, чтобы прийти в себя. Член у Кая красивый — таких он ещё не видел, и он благодарен его природе за возможность лицезреть всю открытость; никогда у него не было подобного партнёра. Кай потянул его за волосы до мнимой боли в корнях, Ёнджун поднял стервозный взгляд, и в этот же момент всё тело прошибно, словно ток, вибрация. Ёнджун крупно вздрогнул и несдержанно простонал.       Его мечты воплотились в реальность, стоило Каю действительно заставить его подняться, подняв за локоть за руку, и толкнуть к кровати. Раздеться самому или предоставить всё своему парню? Кай правда молодец. Он смотрел на своего парня в лунном свете, медленно разделываясь с кровавыми пуговицами собственной рубашки, и наслаждался его новым опытом. Он всё ещё не так смел, не искусен, но его пробы и попытки переворачивали душу Ёнджуна.       — Всё сегодня будет так, как ты хочешь, Кай, — прошептал он в тишину. На фоне даже не играла никакая музыка.       — Даже если я нарушу твои границы?       Ёнджун беззлобно закатил глаза, ёрзая на кровати в желании стянуть брюки.       — Нарушай их, как тебе заблагорассудится. Сегодня тебе можно всё.       Кай снял со своих брюк ремень и накинул ему на шею, продевая через пряжку и слегка затягивая. Ёнджун промычал и вновь заёрзал, принимая своего парня меж разведённых ног, касаясь коленями его талии; все шутки об асфиксии пришли в жизнь. Кто бы мог подумать. Пиджак и рубашка, сливаясь в одно алое пятно, сместились на край кровати. Кай накрутил ремень на ладонь, навис над его безобразием, упершись чёрно-белой рукой в постель, и наконец-то поцеловал. Ёнджун ладонями обхватил его лицо, сжимая коленями таз и дрожа от землетрясения, происходящего внутри. Кай опустил прохладную ладонь ему на живот, чтобы почувствовать вибрацию.       — М-м-м, неужели она такая сильная? А я уж думал, ты ничего не чувствуешь… — хмыкнул он, целуя в линию челюсти, а затем между сосков.       — Ты кретин. Просто к… х…       Пульт всё ещё был у Кая в доступе, и Ёнджуна крупно тряхнуло на кровати. Вибратор работал почти в полную мощь и издавал громкие звуки; их было слышно даже при всём неистовстве и стонах Ёнджуна.       — Разденься и перевернись.       Дрожа и едва владея собой, Ёнджун поднялся на колени вровень с Каем, расстегнул ремень и облегчённо стянул брюки сразу вместе с бельём, чувствуя на коже прохладу комнаты и открытого окна. Ох, чёрт. Их будет слышно. В предвкушении он повернулся спиной, растягиваясь по постели и прогибаясь в пояснице, подтягивая к себе под грудь одеяло и пытаясь лечь так, чтобы очки не мешали. Кай стремительно формировал у себя в голове мысль о том, что подобное обращение с хёном могло войти в привычку, это заводило до помешательства. Контроль — то, что всегда по каким-то причинам ускользало из его жизни, а сейчас он мог в полной мере насладиться этим, тем более что сам Ёнджун отказывался делать что-либо по собственной инициативе, выказывая протест за весь вечер мучений.       — Копуша ты, Кай… — прошептал Ёнджун, терпя все промедления. — Если так дальше и будет, то я кончу и без твоей помощи. Знаешь ли, от этой штуки стимуляций гораздо больше, чем от твоего…       Кай вжал палец в кнопку, максимальный режим заставил Ёнджуна громко вскрикнуть, заткнуться и зажмуриться. Дрожь прокатилась во всему телу до кончиков пальцев. Одну руку он завёл за спину, чтобы ощутить прикосновение, чтобы взять за руку, но Кай прижал его запястье к постели и провёл раскрытой ладонью от копчика вдоль шейных позвонков, собирая пальцами дрожь. И этот парень, что в первый их раз неуверенно сжимал в ладонях простынь и принимал всё, что давал ему Ёнджун, во второй исполнял все его кинки.       — Кай, Кай, Кай… сбавь, пожалуйста. Tuttasanta Trinità, abbi misericordia di noi; Signore, cancella i nostri peccati…       Это прекратилось так же внезапно, как началось, будто бы Господь услышал молитву — Ёнджун же в этом почти уверен. Кай поддел пальцами основание, всё ещё удерживая его руку, и вынул вибратор, резко ввёл снова. Ёнджун чувствовал себя несправедливо наказанным, но готовым на всё беспрекословно и уверенным в своём парне, как никогда. Он только сильнее прогнулся, тело так легко само ластилось под его прикосновения, как к хозяину. Ёнджуну нравился этот новый Кай, в которого он превратился, месяц жизни вместе определённо дал плоды, он заразили друг друга своими желаниями. В голове не укладывалось, что Кай действительно мог его сейчас отпустить, вынуть вибратор, поцеловать бережно в крестец и высунуть язык. Его несуразный горячий парень делал с ним всё то, о чём Ёнджун бы никогда вслух не попросил. Бог всё видел и слышал. И поэтому Кай исполнял все его желания, беря грех на свою душу.       Он вновь намотал ремень на кулак, найдя себе новую игрушку, Ёнджун задрал голову и прикрыл глаза, выпуская резкий выдох. Регресс половой жизни навсегда миновал его. Под коленями смялось постельное бельё, их тела разгорячены, громкий стук сбившихся с ритма сердец. Кай приласкал взглядом Ёнджуна, который уже тёк, оставляя полупрозрачные пятна смазки на животе, и приластился щекой к его плечу, целуя в загривок, кусая за кожу тут и там, вслушиваясь в отрывистые вздохи, попытки смочить сухое горло. Чёлка прилипла ко взмокшему лбу, Ёнджун осторожно трясущейся рукой поправил очки, запотевшие от жара тела.       Помешкав с презервативом и смазкой, которые они вместе решили держать с того раза в ящике под потолком, Кай взял его сзади, крепче сжимая ремень в руке и сильнее натягивая, свободную уместив на его талии. Ёнджун ухватил ртом воздух скорее от удивления, чем от затянувшегося на шее ремня. Даже в темноте от внимания не ускользал притягательный оттенок кожи Ёнджуна, обцелованной солнцем. Его послушание и отчаянное желание быть под Каем заставляли сбросить маску расслабленного безразличия. Ёнджун громко и протяжно стонал, сжимался на его твёрдом члене и не сдержал оборванного вскрика, когда Кай сделал более резкий толчок. Он огладил Ёнджуна свободной рукой вдоль по спине вниз, опустил ладонь на бедро, поднялся к талии и рёбрам, двигаясь размашисто под другим углом, разрешая опуститься обратно грудью на кровать. Ладони вспотели, кожа липкая от пота.       Ёнджун всё чаще звал его по имени, ругался на итальянском, упоминал Бога всуе, чем заводил Кая сильнее, и громко протяжно стонал от глубоких толчков. Откровенно и несдержанно. Сладко, липко от пота и смазки, горячо, в груди собрался горячий поток сладкого медового желания. Кай чуть натянул ремень и наклонился, горячими губами целуя шею и плечи, где остались покраснения от его зубов.       До слёз и искр перед глазами, до дрожи в коленках и потом оставшихся следов от ремня на шее. Оба уже порядком взвинчены. Ёнджун просил, умолял и молился, молитвы смешивались с именем Кая. Кай скользил по его телу голодным взглядом, вскипая. Ёнджун крепче сжал ладонями простынь, прижавшись щекой и подаваясь вперёд от каждого толчка. Очки слетели на кровать, перед глазами собиралось расплывчатое марево. Каждым движением Кай заставлял его судорожно глотать ртом воздух и стонать, каждое движение не распаляло, а жгло, стремительно приближало к оргазму. Ёнджун вздрогнул, взвыл и расслабился, готовый безвольно рассыпаться на постели, но Кай продолжал его удерживать за ремень, второй рукой сжимая талию. И только после окончания, будто из него разом вышли все демоны, стоило Ёнджуну устало перевернуться на спину, наваждение спало.       Ёнджун пошёл в душ вторым, уставший до изнеможения, а когда вернулся, его встретили чистая постель, разложенные вечерние вещи и читающий книгу под настольной лампой Кай. Он подключил её к розетке у кровати и лежал, проводя последние минуты перед сном в страницах. Ёнджун усмехнулся, встряхивая влажные волосы, проверил, выключен ли везде свет, вынул из розетки электрическую плиту и микроволновку, поставил на зарядку телефон и электронную книгу, а затем забрался к нему в постель, пихая бумажную книгу локтем и забирая себе всё внимание.       Кай обнял его, целуя в лоб, и они вместе пахли общим на двоих гелем с дыней.       — А куда ты убрал игрушку?       — Да вон, помыл и положил в коробку на подоконник.       — Понятно… На подоконник?!       — Ну, да.       Ёнджун поднял брови в шоке и вздохнул, ложась удобнее.       — Идиотом был, идиотом и остался…       — М-м, в таком случае, может, это мне стоит тебя наказать и оставить без секса на месяц? Показалось, именно ты сегодня сходил с ума без него.       Ёнджун надулся, отвернулся и лёг на противоположный край кровати, сворачиваясь комком и скрещивая руки на груди. Большая футболка задралась и оголила его поясницу вместе с короткими спальными шортами. Кай рассмеялся, отложил книгу, выключил лампу и насильно подтянул хёна к себе, целуя за ухом. Тот только что-то недовольно пробурчал на итальянском.       — Кроешь меня матами?       — Угу.       — У тебя тут следы останутся, — заботливо предупредил он, ласково касаясь мест укусов. — Если нужна будет помощь, я закрашу их, — прошептал, продираясь сквозь напряжённые сжатые плечи к шее и с любовью целуя. — Знаешь, как на иврите будет «я люблю тебя»?       Ёнджун слишком быстро оттаивал, а потому повернулся на спину, наблюдая лицо Кая над собой. Улыбнулся и поднял руку, чтобы взъерошить его светлые волосы.       — Как?       — Ata tipsh.       — Правда?       Кай искренне честно пытался изобразить серьёзное выражение, но как увидел сомнение в чужих глазах, рассмеялся и получил толчок в плечо.       — Я с тобой больше не разговариваю.       — Ладно-ладно. На самом деле это будет «ani ohev otech».       — Честно?       — Угу. Когда увидимся с моей мамой, можешь спросить у неё.       — Ну уж нет. Так и быть, верю. А если я у неё спрошу первое?       — Тогда она посмеётся с тебя.       — Боже, — цокнул он, заваливая Кай на кровать и прибиваясь к нему сбоку. — А я вот тебя люблю всем сердцем и не скрываю этого. И без всяких этих приколов.       — Знаю, хён. И очень ценю это.