Лагерь «Светлячок»

Ночь прошла так себе. Как только мы приладили мокрую тряпку к жопе Курдюка, тихонько пикнуло в рупоре за дверью. Я даже не обратил внимания и хотел ещё разок сбегать в нужник, но тут Колосок меня остановил. — Ты что, — говорит, — разве можно после отбоя выходить! — Это разве отбой? — говорю, а буквально через две минуты с улицы окрик: — Кто после отбоя бродит? Фамилия! Ну, Колосок! Прямо уберёг меня. В общем, вроде как от Добрыни я пока спасся, но вы пробовали спать, когда под боком стонет свежеотлупленный Курдюк, в башке навязчивые мысли про то, что за две недели и сам стопудово напросишься, и при этом ещё дико хочется ссать? Вроде и глаз не сомкнул, а вроде и проваливался в липкие кошмары. Еле дожил до рассвета. Думал, не сплю, а тут как шандарахнет по ушам дикой трелью! Это, наверное, горн, я не знаю. На сонную голову ощущение, будто под лавину попал. И снова этот громкоговоритель вещает: — Доброе утро, светлячки! Время просыпаться, умываться, приводить в порядок мысли. Общий сбор на пятачке через пятнадцать минут, просьба не опаздывать. Якименко, Павлов, Спасский — после сбора явиться к Гвидону, при себе иметь ракетку для настольного тенниса и тонкую трость. То есть мы ещё с Добрыней не смирились, а они нам какого-то Гвидона выкатывают! Я хотел про это сказать вслух, а ещё про то, что Спасский либо бессмертный, либо совсем дебил, раз уже повторно напросился, но тут Курдюк заныл. — Не пойду, — говорит, — никуда, пошли они все в жопу! Ну, мы с Колоском его под руки — и на выход. Колосок, может, из чистого добросердечия, а я просто прикинул, мало ли, вдруг они весь кокон за одного отсутствующего перепорют! Так-то я бы не стал заморачиваться, пошёл он, этот Курдюк. Всю ночь спать не давал. Вы не думайте, что я совсем уж злыдень. Я просто очень ссать хотел, а у Курдюка уже все его жуткие рубцы рассосались (наверное, примочка помогла), а с ними и моё к нему сочувствие. С чего бы мне ему сочувствовать, если он нас с Колоском всю дорогу к туалету матом крыл? Мы, главное, ему помогаем изо всех сил, чтобы он опять у Добрыни не оказался — ну, или у Гвидона, мало ли! — а он бухтит, типа это из-за нас всё, если бы Колосок его койку не занял, если бы мы водилу отвлекли… Такой вот он оказался человек, этот Курдюк. В туалет мы припёрлись, наверное, самыми последними (спасибо Курдюку!), пришлось торчать в очереди. Пока ждали, Курдюк всё бурлил ругательствами, и в конце концов к нему подрулил дядька. Новый какой-то, рыжий, накануне я его не видел. — Ишь, — говорит, — языкатый. Фамилия. Курдюк как забулькает! Ну, я его, в принципе, понимаю. Только-только рубцы сошли, а ему уже новые светят. А Курдюк, сволочь, говорит: — Колосов. — Колосов, — повторяет дядька и в блокнот себе чёркает. — Зайдёшь, Колосов, к Гвидону, а с собой возьмёшь, пожалуй, ремень узкий… Вы думаете, я чего молчал? А того, что у меня дар речи куда-то подевался. И у Колоска, наверное, тоже. Стоит, глазами хлопает, пока Курдюк нагло его фамилией прикрывается. Но я наконец раздуплился, говорю: — Вы чего, он всё врёт, Курдючный он, а не Колосов! Дядька прищурился, с записями сверился, потом Курдюка за плечо так резко разворачивает и шорты стягивает. — Вроде сходится, — говорит. — Розгу вижу, скакалку вижу, ремень с линейкой тоже вроде бы угадываются. А Курдюк шипит на меня: — У, сука! Урою, понял? Будто я виноват, что он набрехал! А дядька его за шкирку — и к умывальникам. — Ну-ка, граждане светлячки, подвиньтесь, — говорит. — Курдючному нужно рот вымыть. Ух, как он Курдюка полоскал! Мыло там такое противное коричневое, так он целый брусок в свою здоровенную ручищу взял — и давай Курдюку его в рот пихать. Наклонит над краном, прополощет — и снова. — Будешь, — говорит, — выражаться? Курдюк ревёт, изо рта пена пузырястая. — Не бу-уду, — ноет. Народ там на это дело смотрит и офигевает, а я под шумок вне очереди в туалетную кабинку пролез и наконец хоть одну свою проблему решил. Выхожу, а дядька уже Курдюка отпустил и говорит: — Зайдёшь после сбора к Гвидону, с собой возьмёшь ремень узкий жёсткий и щётку деревянную тяжёлую. Только я успел мысленно Курдюка пожалеть, как дядька ко мне поворачивается. — Твоя, — говорит, — как фамилия, правдоборец? Я и так-то жуть как не люблю, когда меня хвалят, а тут вообще опасно, ещё любимчиком заклеймят и загнобят. Но и не отвечать как-то страшновато. — Ну, Короленко, — говорю. — Короленко, — повторяет дядька. — Какой-то ты борзый, Короленко. После сбора тоже к Гвидону. И тоже со щёткой тяжёлой деревянной.