Лагерь «Светлячок»

Прибежал я к указателю, который мы вчера с Колоском рассматривали, оттуда дальше по дорожке дёрнул, а Курдюка как не было, так и нет. Ну, думаю, то ли я заблудился, то ли он удрал. А тут уже и жаркий уголок. Квадратная такая постройка из белёного кирпича, совсем на остальные по стилю не похожая, а сверху вывеска с этим красножопым светлячком, чтобы окончательно растрепать нервы. И внутри хлопает что-то. Двери там не оказалось, просто голый проём. Ну, я вошёл, а там предбанник такой узкий, вдоль стены лавочка, на ней Курдюк, Спасский и ещё какие-то двое. Сидят чинно, губы в ниточку, глаза серьёзные, будто прихожане в церкви на фотке в учебнике истории, только вместо молитвенников у кого трость и ракетка, у кого щётка, у кого скакалка. Чуть дальше ещё один дверной проём, и сквозь него видно, как подскакивает перед столом чья-то красная откляченная жопа, а по ней ракетка хлопает. Я поскорее сел на самый край лавки, чтобы не видеть. Сижу, уши горят, на коленях Чехов. Глаза на пацанов кошу, пытаюсь понять, один ли я тут пересрался. Смотрю, один в такт ударам ракетку до белых костяшек стискивает, второй так колупает заусенец, что уже сукровица пошла, третий зажмурился и губами беззвучно шевелит, типа молится. Нет, не один я. Слышим, из-за дверного проёма доносится: — Теперь трость. Вытерпишь или привязать? И пацан так гундосо и жалобно: — Не зна-аю… — За привязывание полагается добавка, давай попробуем потерпеть. Голос у этого Гвидона оказался звучный и какой-то очень знакомый. Уже понёсся свист трости вперемешку с визгами, а я всё пытался вспомнить, какой из давешних дядек говорит таким голосом. Очень мне это почему-то важно показалось. Свист скоро прекратился, а визг перешёл в скулёж. — Ну вот, — говорит Гвидон. — Молодец, вытерпел. Свободен. Сам дойдёшь? — Дойду… Пацан сопит там чего-то, шуршит, потом наконец вышел весь зарёванный, хвост поджал, к груди ракетку и трость прижимает. Я краем глаза на него посмотрел — и тут же голову опускаю, чтобы меня, не дай бог, не заметили и следующим не пригласили. — Следующий, — говорит Гвидон. Таким тоном говорит, будто именно ко мне обращается. Пацаны переглядываются, друг друга локтями пихают, а я весь сжался, на самый краешек отодвинулся, половинкой жопы в воздухе завис, я типа вообще не с ними. Гвидон подождал немного и говорит: — Якименко. Якименко зашёл, а я выдохнул, хотя сидеть и слушать, как других лупят, пока ждёшь своей очереди, то ещё удовольствие. — Якименко, ты дурак? — говорит вдруг Гвидон. Якименко сопит обиженно, спрашивает: — Чё это? — Ты зачем ракетку для пинг-понга притащил? Сказано же — для настольного тенниса! — Это одно и то же! — бурчит Якименко. — Тут накладка наждачная, а не резиновая, — говорит Гвидон. — Ты хочешь, чтобы тебе задницу драли наждачкой? — Я вообще не хочу, чтобы её драли, — бурчит Якименко. — Вот про это надо было думать раньше. Ну-ка дуй в спортзал, возьми нормальную ракетку. Скажешь, для меня. Пока Якименко бегал, Гвидон вызвал Капитоненко. Тот только встал, а Курдюк шипит злорадно: — Порвёт он тебя на ленточки, на руках будут выносить! — Это кто там такой оптимист? — спрашивает Гвидон. Курдюк так сразу пасть и захлопнул. — Проходи, Капитоненко. Постараюсь не порвать, — говорит Гвидон. Капитоненко к нему на дрожащих ногах заползает, а Курдюк со Спасским переглядываются. Оно и понятно, они же уже вчера скакалкой получали, знают, что там почём. — Что-то много прописали, — говорит Гвидон. — Это за какие такие заслуги? — Да я просто к забору подошёл, честно! — ноет Капитоненко, а по голосу слышно: врёт. — Сбежать пытался? — спрашивает Гвидон. — Это ты зря, лучше дождаться конца смены. Давай ложись. — На колоду уложили, — трагически шепчет Спасский. — Кранты ему. — Разговорчики, — говорит Гвидон, причём беззлобно так, будто бы для порядка. — Штаны придётся снять, Капитоненко. И вот тут полились на нас такие звуки, что у меня всё нутро перевернулось и узлом завязалось. И уши как ни затыкай — не помогает. И губы дрожат, и колени, и живот, и всё вокруг ходуном ходит. Уже вроде стихло всё, а у меня на глаза чернота со всех сторон наползает, в ушах шум, воздух — и тот давит. И голос Гвидона такой бодрый, будто ничего страшного не произошло: — Ступай, Капитоненко. И больше никаких побегов, понял?