Лагерь «Светлячок»

В третьем классе мы из-за меня продули эстафету на каком-то утреннике. Надо было на одном этапе таскать воду в таз крошечными ведёрками, а у меня от нервов так тряслись руки, что я весь таз опрокинул на физрука, который этим делом руководил. Вот я очень этот утренник вспоминал, пока сгребал в кучу фантики и шелуху. Всего-то и надо, что затолкать компромат в пакет из-под конфет и куда-то заныкать, а я уже за секунду до того, как это произойдёт, знаю, что полетит всё к херам собачьим из моих дрожащих рук, как конфетти из хлопушки. И полетело. И Колосок ещё рядом суетится, бестолково что-то там туда-сюда, а громкоговоритель повторяет: — Приготовиться к спонтанному осмотру коконов. Приготовить линейку деревянную. И я, блин, понимаю, что они этой линейкой не загиб одеяла измерять собираются! Ёлки, никогда ещё так руки не тряслись. Даже на том утреннике. Колосок бух на колени, сгребает весь мусор, который я раскидал, а мусор не сгребается. И тут дверь так хрясь! Колосок на те фантики плюхнулся, как на вражескую гранату, чтобы своим телом прикрыть. Хрен что прикрыл, конечно, потому что тощий, но тут случилось чудо. Поворачиваемся мы с ним, чтобы достойно встретить смерть в лице Добрыни или ещё кого, а там никакой не Добрыня, там Курдюк припёрся. Увидел, что у нас творится, и как зашипит: — Вы совсем уже? Мне из-за вас, дебилов, опять получать? И ну своими ножищами сгребать весь мусор под мою койку! Тут уж мы с Колоском прочухались, давай помогать. К самой стенке всё замели, одеяло отряхнули, заправили, даже линейки вытащили — правда, всего две, Курдюка и Колоска, потому что у меня, как мы помним, только Чехов, да и то уже далеко не полный комплект. Я его, этого Чехова, вытащил и стопкой на пол возле моей койки, чтобы совсем замести следы, типа читали мы, ничего плохого не делали. Колосок говорит: — Может, лечь надо? Я себе представил, как мы лежим по койкам голыми жопами кверху и ждём, когда нас явятся шмонать, и аж мурашки у меня по коже побежали от такой перспективы. И допустило же государство, чтобы детей — и в такую тюрьму! Курдюк говорит: — Может, и надо. И мордой в подушку. И мы с Колоском за ним следом. Жопы, правда, заголять не стали. Если уж заставят, тогда придётся, а до того — хрен им. Лежим, сопим. Щекам жарко-жарко, в груди давит, по всему телу дрожь противная. Ну, думаю, сейчас сам безо всякого шмона с линейками кони двину. Слышим — дверь опять открылась. И присвист. И тишина. И я прямо чувствую, как по нашему кокону вражеский взгляд прожектором шарит. И под койки заглядывает, и две линейки вместо трёх замечает, и карты с бабами, и ножик под матрасом. И тут голос Гвидона прямо у меня над ухом: — Осмотр окончен, замечаний нет. Вставайте, книголюбы.