Лагерь «Светлячок»

Нести меня назад не пришлось, я сам пришёл. Но как пришёл, так и рухнул на койку и разревелся, наплевав на Колоска и на Курдюка, которые, конечно, уже вернулись из просветительной. Конечно! Чтобы один мог сопеть сочувственно, а второй — злорадно. Я отвернулся к стенке и накрыл голову подушкой. От этих моих телодвижений щётка и скакалка попадали на пол. Потом я, конечно, услышал, как Колосок тихонько вытаскивает из-под койки мой чемодан и всё в него убирает, а Курдюк цыкает, явно закатив глаза, и комментирует: — Подумаешь, трагедия! Вот меня… А Колосок ему: — Заткнись. Тихо так, но твёрдо. Курдюк сразу умолк, и морда у него была, наверное, как у Емели, когда я планировал затолкать лезвие ему в глотку. Рыдания у меня уже утихли, после них остались забитый нос и гудящая башка. — На ужин, — говорю, — не пойду. Вообще больше никуда не пойду. А Колосок говорит: — Авдотьин говорит, после порки можно отлёживаться два часа, ничего за это не будет. Если дольше, то уже в лазарет надо, там они решат. И я не пошёл ни на какой ужин. Не потому, что Авдотьин так сказал, а потому что не мог я никуда идти, даже если бы мне грозил расстрел. Потому что больно, потому что обидно, потому что несправедливо. Когда Колосок и Курдюк вернулись, вместе с ними в кокон влетел тёплый запах пирогов, и я чуть не разрыдался снова. А Колосок знаете что сделал? Руки в карманы — и давай оттуда мятые кусочки пирогов вытаскивать. — Вот, — говорит. — Ты извини, что в таком виде, мы просто понемножку собирали. Я, Авдотьин, Якименко, Павлов из шестого… А Курдюк только сопит сердито. То ли стыдно ему, что не скидывался, то ли обидно, что я голодным не останусь. Умял я пироги в два присеста — да там и было-то! Но всё-таки жить мне стало немного легче. Самую малость. Чуть-чуть.