Лагерь «Светлячок»

Я вроде как пытался жить дальше, сходил умылся, зубы почистил, вот это всё, даже в зеркале над умывальником кое-как разглядел, что следы на жопе не такие уж и страшные, просто сочные такие полоски-загогулины сливового цвета. На выходе я столкнулся с вездесущим Авдотьиным, который, конечно, и в моё дело всунул нос и с видом эксперта заявил: — Ничего, выспишься — и завтра как новенький будешь. После порки сон хороший. Но тут он лоханулся, конечно. Уснуть я не смог, хотя и не спал уже нормально двое суток. Уже и Курдюк храпит, и Колосок хнычет тихонько во сне, а у меня ни в одном глазу. Я и так ворочался, и эдак, а потом встал. Главное, сам не соображаю, куда меня несёт, как был, босиком и в одних трусах и майке, из кокона вышмыгнул — и вперёд. С дорожки я сразу свернул, потому что кирпичи ноги колют и потому что на дорожке легче нарваться на патруль. А что патруль есть — это я даже не сомневался. Конечно, есть. Этот вот Святогор со своими очками-прожекторами, например. Свернул, говорю, в кусты и стою, ночной природой пропитываюсь. Воздух ещё тёплый-тёплый, мошкара какая-то летает и что-то покрупнее. Может, птицы какие-то, может, летучие мыши, не знаю. А светлячков в траве нет ни одного. Это и понятно, они вроде как если и есть, то уже к июлю, а сейчас ещё даже не лето. Пошёл я потихоньку наугад, пока не напоролся на сетчатый забор. Вроде и перелезть реально, но я не совсем тупой же, помню, как орал Капитоненко — и это он ещё к Гвидону попал, а не к какому-нибудь Добрыне! Так что я повернул назад — и дальше кустами вдоль какой-то тропинки. Уже вылезла луна, такая вся огрызочно-половинчатая, в самый раз, чтобы не звездануться в какую-нибудь канаву, но и только. Прошёл мимо чьих-то коконов и мимо такого массивного квадратного помещения, размалёванного, вероятно, светлячками, но хрен там при луне поймёт. Потом слышу — вроде как музыка. И дверь, главное, приоткрыта. Я не знаю, чем я думал, но я вошёл. Вот мотыльки точно на свет летят, а тупые светлячки, которыми нас тут считают? Не знаю. Но факт остаётся фактом, я толкнул приоткрытую дверь — и… И оказался, конечно, в просветительной. Только дурак вроде меня мог её не узнать в темноте. Встал у двери — и стою. Слушаю. Музыка откуда-то с задних рядов несётся, там горит всего одна светлячья жопа, и в свете её такая длинная, искажённая тень, не сразу и поймёшь, что это гитарный бок и рука. Ну, если с музыкой сочетать, то понятно. В общем, стою я внизу, в темноте, башку задрал, а Гвидон — а кто же ещё! — наверху играет и поёт вполголоса. И песня какая-то странная, слова такие несуразные, что-то про то, как по лисьим тропам бежит волчья песня, как одна луна может разбиться на тысячу осколков-звёзд, как закат светлее рассвета, а мысли о сне мешают уснуть. Вот за эту строчку я прямо зацепился, потому что вроде и несуразица, а правда. Чем больше стараешься, тем труднее уснуть, это точно про меня. А ещё — вот это я даже запомнил дословно — ты можешь знать себя тысячу лет, но в зелёной воде солнце тоже зелёное. Это так в песне Гвидона было. Скажете, ерунда? А я вот сразу про Емелю подумал. Я могу каким угодно быть, как угодно стараться, а он меня как видел борзым, так и видит. Он как эта зелёная вода, которая собой красит солнце, понимаете? Так меня эта мысль поразила, что я аж носом шмыгнул. И тут гитара тренькнула невпопад — и замолчала. И Гвидон на полуслове петь прекратил, встал. — Отбой для кого был? Ну-ка марш в кокон! — говорит. — Да я… ну, это… — говорю. — Хорошая песня. — А подслушивать нехорошо, Короленко, — говорит. — Я, — говорю, — случайно. — Хорошо, — говорит, — что не нечаянно, а то на нечаянно рифма очень в тему есть. Это он про «за нечаянно бьют отчаянно», понимаете, да? — Извините, — говорю. — Вы хорошо поёте, — говорю. — Хочешь, научу, — говорит. — Да у меня голоса не хватит, — говорю. — Это у вас он во — даже если шёпотом, всё равно как из бочки. — Ну, спасибо, — говорит. И смеётся. — Поднимайся, — говорит. — Только осторожно, шею не сверни.