Лагерь «Светлячок»

Просидели мы с Гвидоном ещё долго, может, целый час. Разговаривали о музыке (и выяснили, что таланта у меня ноль, хотя Гвидон, конечно, этого вслух не сказал), о жизни, о светлячках (Гвидон сказал, их тут не бывает, зато есть летучие мыши), просто молчали. С Гвидоном вообще хорошо молчать рядышком, спокойно так. Может, это Авдотьин имел в виду, когда его назвал плюшевым? А потом Гвидон глянул на часы — они у него в темноте светятся таким зеленоватым, тоже как светлячки — и говорит: — Ну что, пора и честь знать, да, Короленко? — Это типа мне уйти? — говорю. — Да вроде как нам обоим, — говорит. — Тебе — в кокон, пока не заметили пропажу, а мне… — В нору? — говорю. — Вот те раз, — говорит. — С чего такие выводы? — Ну, раз мы в этих коконах дозреваем, потому что ещё не вылупились во взрослую особь, а вы-то уже вылупились, — говорю, — значит, у вас не кокон, а нора. Или гнездо? Тут Гвидон заржал, но так, знаете, по-доброму, не обидно. — Господи, Короленко, — говорит, — ход мысли у тебя восхитительный. Только не вздумай говорить Емеле, что он вылупился. — Да я с ним вообще говорить не буду! — говорю. — Ну, если он сам не пристанет. Я же не тупой! Гвидон кивнул, гитару на плечо закинул и меня так деликатно к лестнице подталкивает, вали, мол. Ну, я спускаюсь потихоньку, а он говорит: — И никакая у нас не нора и даже не берлога. Так, воспитательская. — Как-то скучно, — говорю. — Надо было логово, чтобы как у людоедов. — Вот спасибо, — смеётся и легонько так меня по затылку шлёп, больше погладил, чем стукнул. — А я не про вас, — говорю, — я про Емелю, Пересвета, Святогора и кто там ещё. — Вот ты, конечно, не поймёшь, Короленко, — говорит, — но мы все свою работу любим. По-разному, но любим. — Прямо все? — говорю. — Даже Емеля? А потом вспомнил, как у него глаза горели, когда он Курдюку рот полоскал, и как-то сразу поверил и понял. Они любят, только разное. Емеля — унижать и подчинять, Пересвет — издеваться и типа юморить, Добрыня — ну, наверное, пороть, раз он так с розгами носится. А Гвидон… Ну, я не знаю, как такое можно любить, но я почему-то уверен, что он любит с нами, сопляками, разговаривать, к каким-то выводам подталкивать, что ли. Гвидон помолчал, а потом говорит: — Даже Емеля. — А этот, — говорю, — Яромир? Гвидон усмехнулся. — Выбивается, — говорит, — из общей картины? — Угу. Серый какой-то. — Иногда, Короленко, и серость бывает кстати. Тут Гвидон потянулся, щёлкнул выключателем, и светлячья жопа погасла, а мы остались в темноте. — Пошли, — говорит, — провожу тебя, чтобы не сцапали. — Людоеды? — говорю. А он не смеётся. Только гитару перекинул поудобнее, и она от этого жалобно дзынькнула. Вышли мы из просветительной, а там ночь такая огромная-огромная, небо в звёздах, луна на круглый бок заваливается, что-то тихонько стрекочет, и от этой огромности и от холодного воздуха сразу мурашки по коже и разговаривать не хочется. Так мы в тишине до кокона и дошли, и только на самом пороге я повернулся и говорю на всякий случай шёпотом: — Спасибо. А Гвидон мне тоже шёпотом: — Спокойной ночи, Короленко. И тут я спохватился и спрашиваю: — А у вас случайно нет лишнего Чехова?