Лагерь «Светлячок»

Как Колосок зашёл, так за стенкой и тишина. Хорошо хоть, грохота не было, значит, в обморок не бухнулся. А, нет, не тишина всё-таки. Кто-то ходит, чем-то гремит и звякает. Я к стенке прислонился, потому что так стоять — голова кружится, а садиться страшно, и слушаю, вижу перед собой. Вот Колосок стоит трясётся, вот Святогор у него взял ремень и ракетку, на стол их положил, вот ходит туда-сюда, наверное, опять очки протирает, закатывает рукава, мускулами играет, красуется. И тут Колосок как взвизгнет! Значит его уже за ухо сцапали. И шум какой-то — поволокли, наклонили, треск — шортики с наглаженными стрелочками сорвали… И вот тут я сполз-таки на лавку, голову к коленям пригнул, уши руками закрыл, потому что невозможно же! Я не понимаю, каким живодёром надо быть, чтобы продолжать бить, когда так кричат. Вот Гвидон бы не стал. Нет. Он бы так не бил, у него бы Колосок не кричал так жалобно. Вот я же помню, как орал под скакалкой Капитоненко, вроде и страшно, а вроде и не так. С Капитоненко, как мне тогда показалось, сдирали шкуру, а из Колоска вынимают душу. Я не знаю, как ещё объяснить. Ну, вот на Капитоненко рубцы зажили — и всё нормально, а с Колоском это теперь навсегда, убивают его там, понимаете? И меня этим убивают. И зачем я только остался! Лучше бы не знал. Тут на лавку кто-то плюх! У меня аж в жопе отдалось. Голову поднимаю — Курдюк. — Чё припёрся? — говорю. — А то ты, гнида, не знаешь! — говорит. И лыбится, башкой в сторону воплей мотает: — Колоса дерут? — А то ты, гнида, не знаешь, — говорю. Смотрю, он с собой ремень притащил — рыжий такой, весь потресканный, будто из жопы. — Широкий мягкий? — говорю. — Угу, — говорит. — У Святогора и таким больно, — говорю, а самому от себя тошно. Мне-то какая радость, что Курдюка отлупят? А за стенкой уже ударов не слышно, только Колосок рыдает и вода льётся. Слышим, Святогор говорит недовольно так: — Хватит ныть, одевайся. И ещё через минуту: — Гос-споди! Не с ужасом, а так, знаете, глаза закатив. И снова возня какая-то, вместо рыданий уже одни всхлипы. — Барахло своё забери. И тут Колоска в предбанник буквально выпинывают — ошалелого, зарёванного, лохматого, красноухого. И ремень с ракеткой вдогонку — и в лужу. Я их поднимать кинулся, а Колосок бормочет: — Пуговица, там пуговица отлетела… И назад рвётся, чучело такое! Еле удержал. — Плевать, — говорю, — на пуговицу, новую пришьём. Мне мамка швейный набор положила. Давай, Курдюк, удачи тебе. — Иди ты знаешь куда! Схватил я в охапку Колоска и всё остальное — и на улицу, в дождь. Кое-как мы вдвоём доползли до кокона — в обнимку, прихрамывая, все мокрые и грязные, как раненые в кино, — а там на моей койке, прямо на подушке, Чехов валяется.