Интригующее название
24 апреля 2025 г., 06:59
Когда я вернулся, в коконе уже окопался Курдюк — морда мрачная, уши красные. Про Чехова он ничего не сказал, вообще ничего не сказал, будто обиделся. А кто ему виноват, что он вор и идиот! Мог бы хоть при всех не трепаться.
Ничего этого я ему, конечно, не сказал. Во-первых, из деликатности, а во-вторых, чтобы не раздувать конфликт. Мне лично эта вражда на фиг не сдалась, мне бы дожить до конца смены с минимальными потерями.
В общем, дал я Колоску воды, поротельные причиндалы по чемоданам рассовал, Чехова — и того убрал с глаз долой, чтобы не провоцировать. А Курдюк всё молчит, только сычом смотрит, будто это я лично его к Святогору отправил. Ну, я отвернулся, делаю вид, что не замечаю.
Тут как раз обед объявили, и стало мне совсем не до Курдюка с его курдючьими проблемами. Мне бы Колоска в столовую вытащить, а он одеялом с головой накрылся и говорит:
— Не пойду.
— Пойдёшь, — говорю, — а то опять лупить будут за прогул.
— Всё равно будут, — говорит, и голос у него такой равнодушный-равнодушный. — Дадут что-нибудь, что я не съем, и будут.
— Я за тебя съем! — говорю. — Я на спор однажды кошачий корм ел.
Тут Курдюк как хрюкнет презрительно!
— На спор! — говорит. — Я его просто так ел, он вкусный.
— Вот, — говорю, — тем более. Что не съешь, Курдюку отдашь, он за милую душу, да, Курдюк?
Он на меня так зыркнул, будто подумывал убить на месте, но ничего не сказал. А Колосок из-под одеяла говорит:
— Я домой хочу.
— Я, — говорю, — тоже. Пошли, всего десять дней осталось.
— Одиннадцать, — говорит Курдюк.
— Сегодняшний уже не считается, — говорю, — от него половина осталась.
— А у тебя, — говорит Курдюк, — зато все штаны в полосочку.
Я извернулся, посмотрел — и правда! Пропечаталась-таки кровь, а я-то скачу тут козлом, Колоска утешаю, даже не заметил. И Авдотьин с Якименко не сказали ничего.
— Ну и подумаешь, — говорю, — боевое ранение.
Но штаны всё равно переодел, конечно, хотя присохшую кровь отдирать — то ещё удовольствие. Надел плотные чёрные шорты, если сквозь них что и просочится, не видно. А пока я переодевался, и Колосок потихоньку из-под одеяла вылез.
И как-то так незаметно вернулись мы к нашему обычному положению вещей, так сказать: Курдюк вроде как нас презирает, но не слишком, Колосок вроде как тоскует, но терпимо, а я — ну а что я? Я себе живу, стараюсь дураком не быть.
Пришли мы в столовую, а там аж крем-суп картофельный с сухарями. Правда, серый и с крупными кусками лука, которые они зачем-то уже сверху посыпали, а не смололи вместе со всем остальным, но всё равно съедобно. Курдюк аж обиделся, что Колосок всё сам выхлебал. Я, чтобы его задобрить, отдал ему свой компот из красной сливы. Его и ему — это Курдюка и Курдюку, если что. А то я как-то нескладно выразился. А компота мне и не жаль, он кислый был.
Только мы построились в очередь, чтобы сдавать дочиста вылизанную посуду, как Яромир, который в этот раз дежурил, говорит:
— После обеда все в зал скорби.
Тут у меня колени чуть не подкосились. Всё, думаю, угрохали кого-то в этом лагере, щас поминать будем.
И народ тоже зашептался:
— Кто умер? Что случилось?
Слава богу, есть Авдотьин, а то этот Яромир же и не потрудился объяснить! А Авдотьин быстренько шепнул тем, кто там ближе стоял, а они уже передали по цепочке:
— Никто не умер, просто зал так называется. Сегодня пятница, почтовый день.
