Лагерь «Светлячок»

В общем, согнали нас в этот зал. Он в самом дальнем углу лагеря оказался, я там даже не был ни разу. И это разве удивительно? В той же «Ласточке» мы в первый день всё облазили и через забор к местным слиняли, чтобы сыграть в футбол, а потом через тот же забор бегали то купаться, то на бахчу за арбузами. А тут, сами понимаете, шаг вправо, шаг влево — расстрел. А зал этот даже разочаровал. Я же ждал что-то такое похоронно-траурное! А он — ну, обычный такой зал, даже и не зал вовсе. Просто типа как большая комната, в ней столы понатыканы, но не густо, а на расстоянии так. И стены даже не размалёваны никакими светлячками, просто такие тускло-жёлтые, облупленные, как в старой школе. Сидим мы, ждём, а ничего не происходит. Только Авдотьин весь от гордости пузырится и вещает: — Зал скорби — это потому, что тут многие плачут. По пятницам привозят почту из дома, а в понедельник посреди смены вообще родительский день. В понедельник — это они специально, чтобы народу было поменьше. Никому же не хочется отпрашиваться с работы… А я сижу и думаю, что и слава богу. Вон в «Ласточке» родительский день был, так я от стыда не знал уже, куда деваться. Каждый день веселуха, конкурсы какие-то, а тут мать приехала, рыдает, пирожки суёт, будто я у неё умер, крем какой-то противокомариный втюхивает. А сейчас как будет? «Валёчек, тебя хоть не сильно бьют? Валёчек, я вот тебе мазь от синяков привезла, давай помажу». Я мать свою знаю, я даже не сомневаюсь, что она мазь притащит, лишь бы меня опозорить окончательно. Сижу и думаю, что не надо мне сюда маму. Сижу и думаю, что мне бы поскорее домой, а дома уже пусть жалеет, пусть плачет и обнимает. Сижу и думаю. И руками себя обхватил, мёрзну. Зябко в этом их зале. То ли после дождя, то ли в принципе. И жопа болит, а на твердокаменном стуле как ни вертись, всё равно удобнее не сядешь. И в горле сухо-сухо. И не жалею, что компот этому Курдюку отдал, бог с ним, с компотом. Мне бы вот чаю, как у Гвидона в термосе… Он, знаете, такой интересный, этот чай, отдаёт немножко забродившими фруктами, сладкий-сладкий и называется так красиво — ройбуш. Совсем я задумался о своём, даже не заметил, как Авдотьин заткнулся. Смотрю, Емеля с большим таким мешком нарисовался. Торжественно за свободный стол сел, в мешке роется. Мы аж шеи повытягивали, а Емеля будто специально медлит. Наконец достал конверт, читает: — Якименко. Есть тут Якименко? Ну, Якименко подскочил: — Я! — говорит. Емеля на него зырк, губы в ухмылочке скривил. — Тебе письмо, — говорит. А Якименко так радостно: — Танцевать? Вот на что угодно спорю, Емеля это и хотел сказать, но Якименко ему своим энтузиазмом весь кайф обломал. У него аж ухмылка поползла. У Емели то есть. — Борзые все стали, — говорит. — На, — говорит, — забирай, потом возьмёшь линейку металлическую — и к Ратибору. Ну, Якименко письмо сцапал — и давай конверт колупать. А Емеля хлоп ладонью по столу! — Куда! — рявкает. — Сядь, всех дождись, потом читать будешь. Борзый. И вроде жаль мне Якименко, а вроде отлегло чутка. Это, выходит, Емеля не ко мне докопался, это он в принципе такой злой. Ну, или мы с Якименко его бесим одинаково, хотя вроде как разные. Ну, дальше раздача как-то бодрее пошла. Емеля в мешок полезет, фамилию объявит, отдаст — и дальше. Кто получил, те почти на цыпочках назад — и сидят ждут, когда можно будет читать. Иногда, правда, Емеля фамилию не называет, а просто открытку или письмо на край стола складывает. Меня тоже вызвал, дал открытку от матери. Я её поскорее перевернул картинкой кверху, чтобы Емелю не злить, но почерк успел узнать. Кому-то аж по три-четыре послания было. Авдотьину, например. Но у него же ещё братья, это не считается. А вот Курдюку не прислали ничего. Мне его аж жалко стало. — Может, — говорю, — потерялось? А он мне: — Иди ты в жопу! Шёпотом, конечно, чтобы Емеля не услышал. А Емеля говорит: — Всё, читайте, рыдайте. Пятнадцать минут у вас. Собрал ту почту, которую на край стола стопочкой складывал, и почесал куда-то из зала. Ну, я мамину открытку прочитал — что там читать-то, две строчки: «Сыночек, веди себя хорошо, будь послушным, люблю! Мама» — и, чтобы не разреветься нечаянно, у Авдотьина спрашиваю: — А куда он остальное-то потащил? Почему не раздал? — Да это Гвидону, — говорит, — ему из старых смен пацаны пишут. Тут Курдюк как фыркнет! — Дебилы! — говорит. — Да чтобы я, когда отсюда свалю, им писал!.. Угу, а сам-то и писать не умеет, наверное, думаю. Но вслух-то молчу, конечно. А Авдотьин говорит: — А что такого? Мои братья пишут. Я ничего не сказал, но про себя решил: как только отсюда вырвусь, напишу Гвидону обязательно.