Лагерь «Светлячок»

Думаете, линейкой всё и закончилось? Как же! Я вообще весь охрип, оглох, ни хрена не соображаю, вспоминаю, как дышать, а Добрыня орёт: — Встать! Ну, я на адреналине вскочил, а потом ка-ак поплохело мне! Стою, а перед глазами всё такое чёрно-зелёное и с боков наползает. И ни одной стенки, чтоб ухватиться. Кокон-то крохотный, по трём сторонам койки. Ну, я спиной в дверной косяк впёрся, потому что вроде подыхаю, а всё равно соображаю: если я щас рухну, Добрыня меня отмудохает всем, что только в чемодане имеется. Я не знаю, Добрыня только мне говорил или всем троим, но Колосок с Курдюком тоже встали кое-как. Колосок весь трясётся, Курдюка — и того пошатывает знатно. Или это у меня перед глазами всё поплыло, не знаю. А Добрыня мой матрас с койки сдёрнул — и давай шарить. Всю раму осмотрел, одеяло и простыню перетряхнул, подушку раздраконил. Уже и мусор под койкой увидел, но на него не обращает внимания, всё шарит по раме. Потом чемоданы перепотрошил, на одном даже порвал внутри подкладку. Потом с койкой Колоска то же самое. Пока рылся, наступил на пуговицу, она так и хрустнула. И так мне её жалко стало! Так душа заболела по этому дурацкому жёлудю! Да это была уродская пуговица, но мне её положила мама, я её пришил Колоску, какое право он имеет, этот Добрыня? В общем, разревелся я. Прямо там весь умер, закончился, нет меня. Растоптали. Уже и не заметил, как Добрыня владения Курдюка осквернял. Стою, о косяк опираюсь и реву, рот раззявил. — Прекратить истерику! Это Добрыня мне. Я вроде и слышу, а что поделаю? Она на то и истерика. Рот разеваю, чтобы воздуха ухватить, а в горле спазмы, одна икота получается. И тут мне хрясь по уху! И по второму тоже — хрясь! Я аж икать перестал. — Прекратить, — говорит. Я зубы сцепил и молюсь, чтобы хоть Колосок там вслед за мной не расклеился, а то ж Добрыня его убьёт совсем, если так хряснет. А Добрыня на Колоска и не глянул. Только я затих, он и ко мне интерес потерял, подобрал щётку, которая там в процессе шмона на пол упала, и Курдюка за локоть цап! — Давай, — говорит, а голос такой страшный, вкрадчивый, — будем учиться, что врать нехорошо.