Лагерь «Светлячок»

Долго прохлаждаться нам, понятное дело, не дали. Пикнуло в громкоговорителе, а потом дядька-сказочник говорит: — Дорогие светлячки! В здоровом теле — здоровый дух. Эта истина известна всем, не так ли? — Угу, — говорю, — а чего вы нас тогда лупите! А дядьке пофиг, он себе дальше изо всех рупоров заливается: — Чтобы быть закалённым и крепким, нужно каждый день делать зарядку. Пусть сегодня утром нам помешал дождь, не беда! Мы наверстаем, не так ли, дорогие светлячки? — Во шпарит! — говорю. — Прибухнул уже, что ли. А дядька себе дальше: — Ровно через пять минут ждём всех, кто не занят дежурством, в спортзале, форма одежды — спортивная. Просьба не опаздывать и иметь при себе скакалку каучуковую. — Да чтоб ты сдох! — говорю. И сразу же Колоска утешаю: — Может, это они так, на всякий случай… — Угу, — говорит. Переоделись мы с ним в одинаковые белые футболки и такие дурацкие атласные труселя типа семейников, знаете, как детсадовцы на физкультуру носят. У меня — тёмно-синие, у Колоска — чёрные. (А у Курдюка, наверное, рваные, но он так и не пришёл со своего дежурства, так что этого мы не узнали.) Я говорю: — А на зарядку не заставляли выряжаться. Ну, это я чисто ради поворчать, конечно. На самом деле в труселях даже удобно, жопе прохладнее и просторнее. Прихватили мы скакалки, замотали их потуже, чтобы не мотылялись, и потащились в спортзал. Смотрим — пацаны из других коконов такие же бодрые и радостные идут. Даже Авдотьин не важничает и не разглагольствует, варежку захлопнул и плетётся, скакалку по земле волочит. — У вас тоже Добрыня был? — говорю. — Угу, — говорит. — А у кого не он, у тех Емеля. — Хреново, — говорю. — Угу, — говорит. — То и рассвет сегодня тёмный был, — говорю. — Чёрное начало чёрного дня. — Вот это ты завернул, Валет, — говорит Якименко. — Прям поэт. — Да ну, — говорю, а сам думаю, что надо бы запомнить и ввернуть эту строчку при Гвидоне: вдруг в песню впишет! Или хотя бы похвалит — вот как Якименко только что. А Якименко говорит: — У тебя уши красные. — Да это этот, — говорю, а сам чувствую, что уже не только уши, — Святогор же… Слава богу, дальше оправдываться не пришлось: мы пришли к дверям спортзала. Он оказался примерно такой, как в школе: тоже разметка на деревянном полу, сетка на окнах и на лампах, чтобы мячом не прилетело, шведские стенки всякие, козёл. Авдотьин его увидел и встрепенулся. — У братьев на второй смене, — говорит, — был один пацан, так его через этого козла перекинули и прямо перед всеми скакалкой до крови! — Иди ты! — говорю. — Не веришь? — говорит. — Верю, — говорю. — Не каркай, — говорю. Ну, стоим мы, короче, в этом спортзале, осматриваемся, а что дальше делать — непонятно. Если бы в школе, мы бы уже всюду лазили, скакали и орали, но то в школе. А тут попробуй пойми, отлупят за такую вольность или нет. И тут, как обычно, из ниоткуда Гвидон нарисовался. — Ну что, построились, — говорит. И вот будто солнце из-за туч наконец выглянуло, честное слово. Но это сравнение я решил не запоминать, оно слишком примитивное. А Гвидон встал перед строем и говорит: — Я смотрю, боевой дух сегодня так себе. Ну, ничего, с разминки начнём, там посмотрим. И тут Якименко, гад такой, выкрикивает: — А скакалку куда девать? И сосед его тут же локтем под ребро и шипит на весь зал: — Не напоминай! Он бы, может, забыл! А Гвидон лыбится радостно: — Скакалку, Якименко, пока вон в тот угол, а потом можешь на ней попрыгать, если силы останутся. Нале-во и за направляющим шагом марш.