Лагерь «Светлячок»

Мне оставалось надеяться только на одно: что смерть будет быстрой. Может быть, я вообще рухну в обморок, как только меня уложат на колоду, а проснусь уже в лазарете, среди киселя и медсестричек. Я не успел даже как следует обкатать в голове эту мечту, потому что влез Добрыня. — Сейчас, — говорит, — будет завтрак, после завтрака — дежурства. Вопросы? А у самого на морде написано, что вопросов у нас нет и быть не может. — Распределение дежурств, — говорит. Блокнот из кармана достал, развернул, прокашлялся. — Рыхление гравия: Павлов, Токарь. Покраска бордюров: Колосов, Авдотьин. Туалеты: Волохов, Рудкевич. Уборка спортзала… И вот так он себе бубнит долго и скучно, а меня всё не называет. Я уже весь извёлся, думаю, что хуже туалетов может быть, а он блокнот закрыл и лыбится. — Всё, — говорит. Ещё недавно, я бы решил, что пронесло, и сидел бы тихо, а сейчас понимал: ни хрена не пронесло. Добрыня ничего просто так не забудет. Смотрю, Курдюк, Дёма и остальные, кого пороть будут, тоже переглядываются нервно. Добрыня ни одного из нас не назвал. И тут у меня язык сам по себе от гортани отлип. — А мы? — говорю. Добрыня блокнот снова распахнул, торжествующе там что-то черканул. — Лишняя десяточка тебе за наглость, — говорит. — А вы после завтрака в жаркий уголок. Вам особое дежурство. Тут у меня шестерёнки защёлкали. Опять не складывается! Сам же говорил, что драть будет после разминки, колоды таскать обещал, а теперь что? — На завтрак шагом марш! И мы потащились. Дежурил в столовой Емеля. Он же и распоряжение отдал, и нам, ну, тем, кого будут розгами, дали только стакан чая и две ложки серой овсянки, а остальным ещё булку безо всего и ленивые вареники с жидкой сметаной. Авдотьин говорит: — Это чтобы вас потом на сытый желудок не лупить, а то вдруг всё назад пойдёт. — Ну и лупили бы до завтрака, — говорю. А он говорит: — Это долго, народ в голодные обмороки попадает. И ещё говорит: — Вы лучше чай не допивайте, пацаны, потом позору меньше. И так мне стало тошно от этих его пророчеств, что я чуть не бросил в него ложкой. Но чай на всякий случай отдал Колоску. И даже спросил у Авдотьина: — Так нас всё-таки в жарком уголке будут? Авдотьин только плечом дёрнул нервно, мол, что за тупые вопросы. Не знаю, как я осилил эту овсянку и как выстоял очередь с грязной посудой. Вообще не помню, что там говорил Емеля, а он, кажется, говорил. Очнулся я уже у жаркого уголка вместе с остальными приговорёнными. Построились по алфавиту — Дёма, Ильин, я, Курдюк, Нетопырев, Савицкий и Спасский. В том же порядке сели на лавку в предбаннике. Я, главное, пытаюсь ни о чём не думать, а в голове уже крутится картинка, как я захожу, как ложусь на колоду, как Добрыня меня заголяет, как свищут розги. И в животе так мерзко-мерзко делается, и каша к горлу подступает. Ну и пусть, думаю. Ну и умру на их колоде. И хорошо, что всё-таки в жарком уголке, а не прямо на сборе, как я себе почему-то напридумывал: даже если я там блевану или ещё как опозорюсь, никто не узнает. Надо будет только кричать что-нибудь героическое, как в кино, чтобы все слышали. Чтобы выжившие пацаны потом передавали эту легенду своим друзьям и братьям. Я так и не придумал, что буду кричать, потому что высунулся из жаркого уголка Добрыня и говорит: — Так. Сначала колоды берём и к статуе тащим. Потом — бочки с розгами, полотенца и вёдра с водой.