Лагерь «Светлячок»

Колоды оказались тяжеленные. Мы одну вчетвером еле подняли: я, Ильин, Дёма и Савицкий. Курдюк, Спасский и Нетопырев — те вообще втроём корячились, потому что они вроде как покрупнее. Подняли, тащим с черепашьей скоростью, а до места казни ещё идти и идти. У меня уже спину ломит, руки трясутся, пот ручьём, а мы даже на главную дорожку парка ещё не вышли. Ещё и Добрыня рядом туда-сюда прогуливается, наслаждается. — Что, тяжело? — говорит. — Иисус вон свой крест на Голгофу на себе тащил, это для спасения души хорошо. Вот уронить бы ему эту колоду на ногу, я бы на него посмотрел, как он спасению своей души порадуется! Никто, конечно, ничего не уронил. Перетаскали мы все колоды к этой статуе, потом бочки с розгами, потом вёдра с водой и полотенца. Мне уже на втором подходе с колодами хотелось сдохнуть, потом открылось второе дыхание, потом закрылось. Последнее ведро притащил и сел там прямо в траву. В шее всё гудит, перед глазами круги плавают. Добрыня орёт чего-то, громкоговорители трубят, а мне пофиг. Сижу и дышу. Постепенно мне стало получше, прочухался, смотрю — народ уже собрался и построился, все вдоль дорожки как под линейку, а осуждённые — кучкой у крайней колоды. Ну, я поднялся — и к ним. — Короленко соизволил к нам присоединиться, — говорит Добрыня. Было бы это кино, у него бы ядовитая слюна на газон капнула и траву сожгла. Но у нас не кино, из спецэффектов — только брызги нашей крови в перспективе, так что Добрыня просто глянул на меня так брезгливо и спрашивает: — Мы начнём, Короленко? Ты не против? А мне что-то так плевать на всё стало, что я махнул рукой: — Валяйте. Ух, как он заорал! — Молча-ать! — И ногой ещё топнул, будто я не на его вопрос ответил. Ну, я молчу. Пацаны в строю стоят все бледные, будто это их будут убивать, а не нас. Я ещё заметил, что Якименко среди них нет, и подумал, мол, ему хорошо, у него кисель. А Добрыня уже командует: — К колодам! Штаны до щиколоток! Майку до лопаток! Лечь! Я клянусь, я к колоде не подходил. Моргнул — она прямо передо мной. Может, сама подошла? А руки уже пуговицы расстёгивают, майку задирают, всё как во сне — ненастоящее какое-то, не со мной. И колода под голым животом сначала холодная, потому что полированная, а потом с телом срастается, оттаивает. И всё равно всё понарошку, как во сне. А потом откуда-то справа Курдюк шипит гадюкой: — Что, Валетик, колода как родная легла? Тут я и проснулся, тут и осознал, что сейчас будет. Приподнялся, огляделся ошалело и две вещи увидел. Ну, даже не вещи, но так говорится. Во-первых, глаза Колоска — дурацкие, оленьи, с девчачьими ресницами. Перепуганные такие глазищи. Во-вторых, Добрыню с закатанным рукавами у бочки, прут в его руках и мутные капли, которые с этого прута ме-е-едленно срываются и обратно в бочку капают. А потом Добрыня ка-ак гаркнет: — Лежать! И я обратно на колоду свалился. Слышу, как гулко стучит моё сердце, и понимаю, как ржачно сказанул Курдюк. Действительно, Валет и колода. Всё на своих местах. — Лежать ровно, от розги не увиливать, — говорит Добрыня, а по звуку его голоса ясно, что опять туда-сюда вдоль колод прогуливается. — Кого придётся привязывать, тому порция удваивается. Плакать, просить прощения, обещать исправиться — можно и нужно. Вам всё ясно, светлячки? И мы все нестройным хором ему: — Всё ясно… — Вот и славненько. Приступим. С кого начнём? Тут я весь мурашками пошёл. Вот представьте, что это вы с голой жопой на колоде лежите, а Добрыня рядом расхаживает и выбирает, с кого начать, и поймёте, каково мне было. Слышу, прут свистнул, а за ним — вскрик. Не с меня! Я даже выдохнуть не успел, а Добрыня уже цыкает: — Ну, светлячки! Добросовестнее надо. Этот не засчитываем, поехали заново. И снова прут, за ним — вскрик, а за вскриком — тихо, покорно, хором: — Раз. — Бодрее! Прут, вскрик. — Два! И пока кому-то из моих товарищей по несчастью хором отсчитывали первый десяток ударов, я отчётливо понял, что никогда уже не вернусь домой, никогда не пришлю Гвидону открытку, никогда не выброшу к чёртовой матери полное собрание сочинений Чехова. Я умру здесь и сейчас, потому что выжить после такого невозможно.