Лагерь «Светлячок»

Вы бы знали, как мне хочется сейчас сказать, что ничего не было, что меня спасли в последний момент. Или что я хоть героически умер, крикнув напоследок что-нибудь красивое. Ни хрена. Вытерпел я всё до остатка и не умер, а кричал — ну, как все. Сначала, пока Добрыня лупил соседей, даже пытался вспомнить, что там шотландский чувак в фильме орал, но в голову лезло только «Свободу попугаям!», а это вроде как не совсем то. А как первая розга по мне проехалась, так все слова с мыслями и повылетали. Даже не помню, как там народ считал. Только как я сам изо всех сил обнимал колоду. А дальше уже орёт кто-то следующий, пацаны считают, а я весь пульсирую, будто кровь из меня толчками выходит, и горло саднит. Значит, кричал всё-таки. Надеюсь, не про попугаев. Потом нас накрыли мокрыми полотенцами и оставили умирать, но мы не умерли. Подышали немножко — и вроде как в себя пришли. Не помню, как нас по коконам развели, потому что голова у меня была пустая-пустая и парила где-то высоко, как воздушный шарик, знаете? Очнулся я уже у себя, на соседней койке Курдюк стонет. Я говорю: — А Колосок где? И только немножко привстал, а жопа как заорёт! Вот клянусь, прямо голос у этой боли был. Пришлось лечь обратно. — Где Колосок? — повторяю, а сам уже знаю, что его тоже разложили на колоде и убили, потому что Колосок — он такой, он не выживет. А Курдюк мне: — Колоды они таскают. Обратно. — А-а, — говорю. И снова глаза прикрыл, дай, думаю, отрублюсь ещё разок. Только ни хрена не вышло. Жопа ноет, Курдюк ноет, реальность со всех сторон лезет, короче. Потом ещё Авдотьин припёрся. — Ну как, — говорит, — выжили? Курдюк ему так буднично: — Урою, сука. А я: — Вроде выжили… Что там, сильно страшно? Ну, Авдотьин полотенце на Курдюке приподнял, а там всё красными полосами надулось. — У тебя, — говорит, — такое же, только просечек больше. — Кого? — говорю. — Ну, это когда до крови, — говорит. — Но это ничего, оно всё равно заживает быстро. — Угу, — говорю. — Как там Якименко? — Нормально, растяжение. Ему Добрыня в следующую субботу двойную порцию даст. — За растяжение? — Да нет, за эту субботу. — А если он и тогда в лазарете будет? Авдотьин на секунду задумался, а потом говорит: — Тогда, наверное, на вторую смену оставит. Тут же политика такая, пока не перевоспитают, не выпустят. Я носом шмыгнул, а Авдотьин говорит так рассудительно: — Ну, он сам виноват, что курит. Ладно, побегу я, нам ещё бордюры Гвидону сдавать, как Колосок освободится. — А что, дежурство ещё не всё? — говорю. — Да всё, но мы ж сами красили, он в лазарете с Якименко нянькался… Да мы щас ему покажем по-быстренькому, он не придерётся. Это ж Гвидон. — Слушай, — говорю, — поможешь подняться? — А ты куда? — говорит. — В лазарет? Там не примут, у тебя даже жара нет. И шлёп мне потную ладонь на лоб! — Точно, нет, — говорит. — Не в лазарет, — говорю. — Просто прогуляться. Воздухом подышать.