Лагерь «Светлячок»

Тащился я еле-еле, потому что казалось, будто жопа по всем швам разойдётся, если шевелить ногами активнее. Ещё и Авдотьин там нагнетает, бухтит, что после порки вообще-то надо лежать, а не дышать. Ну, я не вытерпел. — Завали, — говорю. Он, кажется, обиделся, но рот захлопнул. Молча мне плечо подставляет, а я прямо чувствую, как горечь от него исходит, знаете, как пар зимой. — Я там просто сдох бы взаперти, — говорю. — Ещё и с Курдюком. Надо как-то отвлечься, понимаешь? — Угу, — говорит. — Только ты учти, мои братья тоже хотели отвлечься, когда сарай подожгли. Тут к нам подлетел Колосок, так что мне на эту идиотскую реплику даже отвечать не пришлось. Подлетел, говорю, и мне на шею кинулся, чуть не кувыркнул. — Я, — говорит, — за тебя переживал ужасно. Ну, малахольный как есть! Я, может, тоже за него постоянно переживаю, но не кидаюсь же на шею и не ору об этом! Никаких понятий о правилах приличия. — Да ладно, — говорю и из его объятий вытряхиваюсь, — что мне сделается. И вроде неловко, а вроде прямо расту на глазах, распрямляюсь, из букашки растоптанной, которой себя ощущал, превращаюсь в героя, которому всё нипочём. Тут Колосок ещё поворачивается к Авдотьину и говорит: — Он специально упал, чтобы я не прибежал последним. Авдотьин глаза закатил, комментирует: — Он уже триста раз это говорил, пока мы тут красили. А я ему говорю, будет об этом трубить — вам обоим ещё наваляют. — Вот именно, — говорю. А Колосок говорит: — Я никому не скажу! Даже Курдюку. — Особенно Курдюку! — говорю. — У него в башке хрен знает что творится, пойдёт и донесёт опять. — Опять? — говорит Авдотьин. Тут мы с Колоском переглянулись, и я говорю: — Ну, в том смысле, что он уже Добрыне в столовой стуканул, как у Колоска фамилия. — А-а, — говорит Авдотьин. — Ага, — говорит Колосок. Ну, я немного выдохнул. Может, он и малахольный, а соображает, когда надо прикусить язык. Нечего всем подряд трубить про мою нычку. Дошли мы, короче, за разговорами до парка, я вгляделся в бордюры — действительно, выкрашены старательно, с брызгами белого на дорожке и на траве. Авдотьин мой взгляд перехватил — и давай ближайшее пятно подошвой сандаля затирать, будто поможет. — Это, — говорит, — из-за того, что вы тут колоды таскали, отвлекали нас. — А я, — говорю, — и не заметил, как вы красили. Помолчали мы неловко, потом я спрашиваю как можно равнодушнее: — А где Гвидон? — А тебе он зачем? — спрашивает Авдотьин. — Да мне-то зачем! — фыркаю. — Сам же говорил, он работу принимать будет… А мне он на фиг не сдался, я воздухом дышать пришёл. И ноздри раздуваю демонстративно, запах свежей краски вдыхаю. — Ну, да, — говорит Авдотьин. И тут наконец явился Гвидон. Запыхавшийся какой-то, будто бегом сюда бежал. — Прошу прощения, попал в безжалостную машину бюрократии. Долго ждёте? — говорит. А Авдотьин его с ног до головы оглядывает внимательно. — А как вы выбрались? — говорит. Он, выходит, такой тупой, что про бюрократию ничего не слышал, реально решил, что Гвидона засосало куда-нибудь, ну, как в молотилку, например. Я аж всхрюкнул от смеха, а Гвидон и не подумал ржать. — Бумажками меня в лазарете завалили, — говорит, — пока всё не заполню, не отпускали. Ну, Авдотьин понял, что чего-то не понял, и кивнул с важным видом, а Гвидон вынул блокнот и говорит: — Давайте смотреть ваши бордюры. Ну, пошли они вдоль дорожек, Колосок с Авдотьиным будто случайно на самые большие пятна краски наступают, Гвидон деликатно не замечает, а я сбоку плетусь и чувствую себя жутко лишним. И чего припёрся, спрашивается? Правильно Авдотьин говорит, надо было отлёживаться. Гвидону всё равно не до меня. И тут он резко так обернулся, взглядом меня пришпилил. Ну, я что, я глаза отвёл, плетусь себе, делаю вид, что мне не больно. Гвидон снова в блокнот, пролистал туда-сюда, потом ещё раз, потом опять на меня уставился. — Ты-то когда успел? — говорит. — Тебя и в списках не было. — Долго ли умеючи, — говорю. А Авдотьин, зараза, тут-то как раз всё понял, влез услужливо. — Он, — говорит, — последним прибежал, ему Добрыня розги Якименко отдал. Гвидон прищурился, глянул на меня и говорит: — Действительно, так вляпаться — это уметь надо. — Как будто я виноват! — говорю. А Авдотьин опять: — Ему, — говорит, — больше всех прилетело, вся жопа в клочья! — Заткнись! — говорю, а щёки так и горят со стыда. Гвидон на меня глянул так внимательно, я уже понадеялся, что он сейчас меня упечёт в лазарет. А он говорит задумчиво: — Что ли дежурство тебе впаять, Короленко… Я аж вскинулся. — Точно, — говорит. — Объявляю тебе, Короленко, дежурство вне очереди. Пойдёшь наводить порядок в просветительной, — говорит и в блокнот себе записывает, — а я лично прослежу.