Лагерь «Светлячок»

В этот раз песни у Гвидона были такие же забористые. Вот вы только вслушайтесь: «Жаль, свою голову нельзя отдать кому-нибудь поносить, дать им додумать сложные мысли, придать рутине немного смысла». Главное, строчки громоздкие, неровные, наша Ахматовна ему бы такой втык устроила! Так и вижу, как она его к доске выволакивает — и давай хлестать наотмашь словами: «Где размер у тебя, я спрашиваю! Рифма где! Ты считаешь, ты дорос до верлибра?» (Уж я знаю, она так может! Она мне именно это говорила, когда задавала на дом написать стихи про весну. Я тогда это слово на всю жизнь запомнил — «верлибр». Оно, наверное, такое же ядрёное, как розги в местной системе: только к самым отпетым и безнадёжным применяется.) А у Гвидона пальцы по струнам туда-сюда, будто в огне, и строчки сами по себе на мелодию нанизываются, ничего лишнего не остаётся. Магия, я вам точно говорю. Хотя над текстом ему бы, конечно, ещё поработать, а то не понятно ничего. Вот такое вам как, например? «Гордость на все замки запирает горло и говорит, что мне не больно». Вроде бы и красиво (хотя мне кажется, в исполнении Гвидона что угодно будет звучать красиво, особенно если слушать это в мигающих светлячьих огоньках, доедая крошки от кекса), а вроде бы и бессмыслица. Но я решил, что Гвидону про бессмыслицу не скажу. Зачем его обижать, он же старается! Между прочим, он вообще не обязан меня развлекать. А Гвидон будто услышал мои мысли, трунькнул замысловато напоследок — и замолчал. Мелодия от гитары так нехотя отлипла, растворилась эхом. Вот знаете, как мыльный пузырь лопается? Если близко стоять, почувствуешь брызги, хотя они совсем крохотные, незаметные. Вот и с этим последним аккордом так — вроде и нет его, а вроде и осел на стенах со светлячками и на нас с Гвидоном. Тишина наползла огромная. Только остатки лимонада тихонько шипят себе в бутылке, а больше ничего не слышно. Я вдруг испугался, что у меня и голоса не осталось, и говорю, чтобы что-нибудь сказать: — Здорово. Гвидон только усмехнулся, тронул струны кончиком пальца и тут же накрыл ладонью, задушил ею звук. — И вообще, — говорю, а у самого такое ощущение, будто нагло топчусь уличными ботинками по только что помытому полу, — вам бы с концертами выступать. Гвидон рассмеялся. — Нос не дорос, — говорит. Я чуть было не ляпнул, что до концертов, значит, нос не дорос, а до того, чтобы в лагере ремнём махать, дорос, но вовремя прикусил язык. Гвидон же сам говорил, что ему эта работа нравится, в конце концов! А на концерте ему, может, честно скажут, что голос-то о-го-го, а вот тексты непонятные. В общем, смолчал я про это, а Гвидон так глянул, будто всё равно услышал, прищурился — и снова за гитару. Наиграл замысловатое вступление, потом напел так небрежно, вполголоса, будто не по правде, а в черновики записал: — Можно бунтом жечь костры, но что ни говори, проще разлагать систему изнутри. И снова трунь по струнам — и тишина. — Что, всё? — говорю. — Краткость — сестра, — говорит и ржёт. — Дальше пока не придумал. Помолчали мы ещё немного, потом я спрашиваю: — А с чего вы вообще меня опекаете? — А что, не надо? — говорит. — Надо! — говорю. — Просто странно. Я хотел ещё добавить, что на его месте опекал бы лучше Колоска, но не стал. Вдруг послушается! Колоска и так уже я опекаю, хватит ему. Ещё я хотел сказать, что без Гвидона тут не выжил бы, но и этого не сказал. Горло будто тисками сжало. А Гвидон струны поперебирал задумчиво и говорит: — Ещё никто не приносил в жаркий уголок Чехова.