Лагерь «Светлячок»

На ужин давали опять рожки, только поджаренные до хрустящей корочки и перемешанные с поджаренным же луком, а к ним — унылую серую котлету из капусты, лука и хлеба. (Они, наверное, закупили слишком много лука — и давай его всюду совать, чтобы не пропал.) Я всё смёл за две минуты, хотя вместо обеда сожрал почти целый кекс. Почему-то в «Светлячке» мне постоянно хотелось есть. Между ужином и отбоем объявили свободное время. Курдюк ускакал к Дёме и компании, и мы с Колоском остались одни. Мне почему-то не хотелось рассказывать про наш с Гвидоном пикник, и от этого на душе стало как-то не очень, будто я утаиваю важное. Тогда я решил поделиться с Колоском чем-нибудь другим и сказал: — Хочешь, дам почитать открытку? Колосок серьёзно кивнул и говорит: — А я тебе тогда дам почитать свою. Сначала мы с ним сравнивали картинки. На моей были котята и веточки вербы, украшенные блёстками. Наверное, мама не нашла другой открытки и взяла пасхальную. А может, ей просто понравились котята, кто знает. На открытке Колоска был целый город в таких оранжево-кирпичных тонах, вид будто бы немножко сверху, будто сам на крыше сидишь и смотришь. И детали такие маленькие, которые не сразу заметишь: бельё на верёвках, крадущийся кот, затаившийся воробей. Сказочная такая открытка, будто по мотивам какого-нибудь старого детского фильма, который снимали в Прибалтике, знаете? Полюбовались мы молча картинками, а потом перевернули открытки так же молча, не сговариваясь. У мамы Колоска был бисерный почерк: буковки маленькие, аккуратные, круглые, будто на общую нить нанизанные. Мне почему-то сразу представилось, что такими хорошо записывать песни Гвидона. Я на секунду зацепился взглядом за обратный адрес — улица Вишнёвая, оказывается, мы из одного района, могли бы даже ходить в одну школу. Мама Колоска своим мелким почерком вместила на скупом открыточном пространстве побольше, чем моя. Она писала: «Родной, я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не попал в это ужасное место. Что бы ни случилось, помни, что я тебя люблю. Мама». Мне стало немного неловко за то, как она распустила нюни, но Колоску я об этом, конечно, не сказал. Мы молча обменялись обратно. Я пробежался пальцем по выпуклым шишечкам вербы и сглотнул подступивший к горлу ком. Вспомнилась та строчка из песни Гвидона про гордость и замки на горле. Теперь она казалась уже не такой бессмысленной. Действительно ведь — хрен я признаю, насколько мне сейчас паршиво! Правда, это всё-таки не гордость, а что-то другое. Гордость — она идёт изнутри, а это больше снаружи, что ли… Короче, я понял, что совсем запутался, и говорю: — Твоя мама в понедельник приедет? Колосок только плечи опустил. — Не знаю, — говорит. — Вряд ли. У неё же работа… — Угу, — говорю, — у моей тоже. Вздохнули мы хором и так же хором убрали открытки: я свою — под подушку, Колосок — в чемодан. — Давай, — говорю, — в карты сыграем. А Колосок говорит: — Лучше в города. Я хотел настоять, а потом вспомнил, что Гвидон говорил про порку по ногам, и говорю: — Лучше.