Лагерь «Светлячок»

В зал скорби согнали всех. — Вот видишь, — говорю я Авдотьину, а он мне: — Погоди. Ну, мы расселись, как нам велели, каждый за отдельный стол, сидим ждём. Часы, которые на стенке, противно так тикают. И больше не происходит ни хрена. Я не выдержал, помахал Авдотьину, чтобы привлечь внимание, и шепчу: — Ну? А он мне тоже шёпотом: — Щас вызывать будут! И правда, не прошло и пяти минут, как в зал сунулся Яромир, говорит: — Авдотьин. Ну, Авдотьин соскочил — и за ним в боковую дверь. Только я успел подумать, что там, получается, есть ещё один такой зал, а Авдотьин уже возвращается весь такой радостный, за собой ведёт толстую тётку и — ёлки, вы бы видели! — ещё троих точно таких же Авдотьиных, вот реально одинаковых. Такие же уши оттопыренные, такая же солома вместо волос на голове, такие же конопушки. У меня аж челюсть на стол упала. Ну, не буквально, конечно, но почти. Потом я, конечно, присмотрелся и стал находить отличия. Наш Авдотьин — радостный и гордый, аж светится. Ещё двое — вальяжные такие, наглые, сразу видно, бывалые. А последний — перешуганный, сам себя обнимает, пальцы в локти воткнул так, что лунки останутся. И мать ему ещё так назидательно: — Смотри внимательно, а то в следующий раз и тебя заметут! И по затылку его хрясь ручищей! Дальше вызвали Быкова, и я отвлёкся. После Быкова по алфавиту шёл Быря, ну, то есть Быстрицкий, который тоже из первого кокона, но вместо него позвали Волохова, а потом перепрыгнули через Дёму и того длинного, как там его, но он тоже из второго кокона, а значит, должен был идти перед Капитоненко из третьего. Те, кого не назвали, сидели смурные, искоса поглядывали на тех, к кому родня смогла приехать. Ну, все, кроме Дёмы. Тот, наоборот, расслабился, на спинку стула откинулся, сидит лыбится, будто грозовая туча у него над башкой сама по себе рассосалась. После Капитоненко позвали Колоска, и я успел радостно пихнуть его в бок, когда он шёл мимо меня к двери. Ну, думаю, хоть как-то взбодрится, мамку повидает, а потом и с Гвидоном всё как-нибудь будет, не конец света. Вернулся Колосок вовсе не с мамкой, а с таким невзрачным сереньким дядькой, который мог бы быть родным братом Яромира: тоже скучный такой, никакущий, блёклый. Моль, а не человек. Пока я его разглядывал, вызвали Курдюка. Выходит, мама не смогла. Ну, я, в принципе, так и думал, но в груди кольнуло противно. А Курдюк, сволочь, аж вприпрыжку умчался. Ну и ладно, и пусть, может, добрее станет. Так потихоньку Яромир дошёл до Токаря — и на этом остановился, скрестил на груди руки и стоит, стенку подпирает. Якименко, который каждый раз при его появлении радостно вытягивал шею и возюкал по полу своими костылями, весь поник. Я ему жестами показываю, мол, держись, ко мне тоже никто не приехал, а он только рукой машет уныло. Так мы и сидели. Кто-то совсем один за своим столом, кто-то — с целой толпой, как Авдотьин, кто-то — только с мамой или вон с бабушкой, как Курдюк. Многие плакали. Не знаю, чем думал тот, кто придумал согнать нас, к которым никто не приехал, в этот зал, но задумка удалась, реветь хотелось отчаянно. Я пытался отвлечься, рассматривал всех подряд, вслушивался в причитания и ворчание, но всё время возвращался к Колоску и серому дядьке. Колосок — он похож на поэтов, которых вешают на стенку в кабинете литературы: взгляд такой летящий, трепетный, ресницы эти… Ну, вы понимаете. Как полевой цветочек на ветру, который только на стебельке и держится, а так бы улетел мотыльком, ему бы только волю. А этот дядька, который, выходит, его отчим, потому что в кровные родственники никак не годится, похож на прошлогоднюю моль, которая между стёклами в раме сдохла. Сидит — и прямо душит всё вокруг своей тусклой атмосферой. Я вам говорю, рядом с ним свечку зажжённую поставишь — сама по себе выдохнется и погаснет. И как мать Колоска с ним уживается? Часы тикают и тикают, а отчим в Колоска взглядом впился и всю жизнь из него высасывает. И вроде губы шевелятся, а что говорит — не разобрать. Даже общий мотив хрен угадаешь, ни одной эмоции на лице. Как я шею ни вытягивал, как уши ни напрягал, ни слова не услышал. Наконец в громкоговорителях под потолком пикнуло, и дядька-сказочник говорит: — Дорогие светлячки, а также их родители! Вот и подошёл к концу час свиданий. Просим родственников покинуть зал и напоминаем, что передачи строжайше запрещены. Тут уже все стали плакать и обниматься, даже те, которые ругались и ворчали всё время, типа, сам виноват, посмотри, где ты оказался, скотина, позоришь меня перед соседями. Только отчим Колоска ушёл молча, даже руки ему не подал.