Лагерь «Светлячок»

Странное дело — не помню, как я выбрался из первого кокона и как добрался до четвёртого. Где-то в процессе стукнул косточку на правой ноге, синяк потом был жирный, но тогда я даже не заметил. Помню, как распахнул нашу дверь, а там всё в крови. И потом уже помню, как я врываюсь в жаркий уголок — ноль внимания на голую жопу Нетопырева — и ору Гвидону: — Там Колосок из-за вас вскрылся! Я где-то в процессе, наверное, трогал Колоска, потому что перепачкался его кровью, помню, как Гвидон по ней взглядом скользнул и отшвырнул ремень. И потом спокойно так: — Где? Будто у него в лагере каждый день светлячки вскрываются. Я говорю: — В коконе. А самому странно, вроде как со стороны за этим всем наблюдаю. Гвидон как услышал, сразу рванул мимо меня, и тут я будто отмер, за ним поскакал, сердце в ушах стучит. Бежал со всех ног, а всё равно отстал. Гвидон быстрый, оказывается. Я в кокон влетаю, а он там уже, отпихнул Авдотьина, про которого я совсем забыл, Колоска по щекам хлопает. — Жень, ну ты что, — говорит, — давай без глупостей. У кокона уже народ собрался, где-то сбоку Курдюк сопит и икает, бормочет: — Ну чего он, отдал бы мне кефир, я бы выпил, ну… И Авдотьин всё трёт и трёт руки о штаны, а они у него уже в бурых пятнах. А я стою и смотрю на Колоска, на мой ножик с чёрной рукояткой, на Гвидона. И одна мысль у меня в голове: у Колоска есть имя. Гвидон его знает, а я даже не спрашивал, даже не задумывался. — Короленко! Голос у Гвидона сделался нетерпеливый, и до меня допёрло, что он не в первый раз пытается до меня докричаться. Допереть-то допёрло, а ответить я как-то не додумался, стою глазами хлопаю, на ножик залипаю. Тут Гвидон прикрикнул: — Валентин! Бегом в лазарет, ну! Я уже потом, после всего, сообразил, что он специально именно меня из всей толпы выдернул. Может, хотел, чтобы я почувствовал себя нужным, а может, чтобы меня не было там, когда Колосок умрёт. И ещё я понял, что Авдотьин всё то время, пока я бегал в жаркий уголок, пережимал Колоску руки, чтобы остановить кровотечение. Но это всё — потом, а в моменте я ничего не соображал и не помнил. Под знакомый уже стук в ушах прибежал в лазарет — долго бежать, далеко — и молча выпучился на медсестру, а она как-то всё сразу поняла по моему ошалелому взгляду и по кровавым пятнам, схватила чемоданчик и говорит: — Показывай. Я набегался до пылающего горла и боли в рёбрах, доставил медсестру к кокону, а потом меня нагнал шок, осел тошнотой и ознобом, накрыл шумом в ушах, и я потихоньку сполз на пол балкончика у самой щели, где была моя проклятущая нычка.