Лагерь «Светлячок»

Только я немного прочухался, сразу ушёл оттуда — подальше от кокона, от крови, от мёртвого Колоска и от ножика, который я буквально сам ему в руки вложил. Оказался почему-то у дверей просветительной, ручку тронул — открыто. Зашёл туда, двери за собой закрыл и на ближайшую лавку сел. Жопа сразу заныла, а я и рад: может, хоть от тисков, которые грудь сжимают, отвлечёт. Сижу в потёмках, слёзы катятся, от футболки кровью несёт жутко так, сладковато, а я думаю, что так мне и надо. Я Колоска убил, можно сказать, никогда от его крови не отмоюсь. Не знаю, сколько я так просидел. Потом дверь скрипнула — Гвидон. Молча зашёл, молча сел рядом. Я отодвинулся на самый краешек. Гвидон говорит: — Всё будет нормально. Вы молодцы, спасли его. И тут меня прорвало. — Мы, — говорю, — спасли, а вы его убили! Только и умеете, что на гитаре трынькать, а на нас вам плевать, думаете, так нам и надо, да, мы сами виноваты? А Колосок вообще сюда не должен был попасть, его обманом запихнули, а всем пофиг! Гвидон говорит: — Объясни. А я реву, сопли текут, дыхание рвётся, вот-вот икота нападёт, как на Курдюка. И так мне обидно! За себя, за Колоска, за то, что Гвидону поверил, а он такое допустил. — Это он, — говорю, — из-за ваших вонючих скакалок! Да я бы тоже вскрылся, если бы вы что-то поняли, а толку! А Гвидон сидит и молчит. Слушает. А я уже всё на него выплеснул — не полегчало. Сижу, носом сопли втягиваю. Гвидон говорит: — Не это объясни, это я и сам понимаю. Про то, что он сюда обманом попал. Ну, я и рассказал ему про Колоскового отчима и про всю эту схему с завучем и с мамкой, которая против порки дома, а против путёвки в лагерь хрен что поделает. — Сами будете ей теперь звонить и рассказывать, что с Колоском наделали, — говорю, а позлорадствовать не получается. Больно и за Колоска, и за себя — и за Гвидона. А он говорит: — Буду. Спасибо, что поделился, — говорит. Встал, плечо мне сжал легонько — и ушёл.