Лагерь «Светлячок»

На нас всем стало наплевать. На обеде никто не следил за тем, как мы сидим, что говорим и что едим. Повариха вытирала красные глаза и лила через край густой гороховый суп. Я подумал, что это она переживает за Колоска, но Авдотьин мои подозрения развеял. — За жопу свою она переживает, — говорит. — Это же ЧП, весь лагерь могут прикрыть. — Серьёзно?! — говорю. А он мне: — Да не радуйся ты. Этот прикроют — другой откроют. Это только тут головы полетят, а система выстоит. Как бы нам ещё смену с нуля не начали… После обеда мы сами посдавали тарелки и разошлись по коконам. В нашем четвёртом на койках не было белья, а на полу белели выскобленные пятна. Жутко воняло хлоркой. Мы с Курдюком постояли на пороге — и не смогли зайти. — Пойдём, — говорю, — в лазарет сходим. И он говорит: — Пойдём. Уже по пути к лазарету мы встретили Авдотьина и Якименко. Ни одного из нас к Колоску не пустили. По лагерю поползли всякие слухи. Кто-то говорил, что Колосок всё же умер, кто-то — что ему отрезали руки, кто-то — что его увезли на скорой. Кто-то даже сочинял, будто к проходной приезжала чёрная машина, из неё вышли дядьки в костюмах и с пистолетами и повязали Добрыню и Емелю, но в это, конечно, никто не поверил, а Авдотьин даже сплюнул: — Хрен там. Говно не тонет. И правда — мы буквально сразу же столкнулись нос к носу с Добрыней, но он даже не обратил на нас внимания, просто заспешил дальше. Может, его никто и не повязал, но проблем Колосок им явно подкинул. Потом мы ошивались в первом коконе, пытались играть в домино, но как-то безуспешно. Только отвлечёмся, как кто-нибудь скажет: — А вот помните, как мы с Колоском… И всё, траур. Потом Якименко свалил в лазарет на перевязку, а вернулся с оглушительными новостями. — Прикиньте, — говорит, а сам от волнения аж подпрыгивает на своих костылях, — Колосок вовсе не из-за Гвидона вскрылся! Это ему просто его отчим сказал, что мамка ему дала добро на порку, так что пиндык ему будет дома. Нет, ну вы прикиньте, а? — Да не могла она! — говорю, а Якименко мне: — Так а он, ну, отчим, он сказал, что могла. Типа что угодно, лишь бы не в лагерь, ну и… Тут я вспомнил открытку и аж похолодел. Так она, что ли, это имела в виду, когда говорила, что всё сделает, лишь бы Колосок больше в лагерь не ездил? Ну, пипец! Я и вслух сказал: — Ну, пипец! А Якименко аж чуть сальто через костыли не сделал и кричит: — Да не то слово! Гвидон ей звонил, матери-то, а она, оказывается, на развод подала, Колоска в другую школу перевела, отчима этого из квартиры выгнала, прикиньте! А он припёрся и наплёл Колоску, а Колосок вскрылся! — Не может быть! — говорим. А он говорит: — Зуб даю! Я там, ну, в лазарете, пока ждал перевязку, всё слышал. Они отчёт пишут, сидят сочиняют, как наврать, типа не было ничего. — А Колосок там как? — спрашиваю. — Да вроде ничего, спит. Они его обкололи чем-то, чтобы не рыпался. Может, в дурку повезут потом. — Тут Якименко прыгать перестал, грустно так костылём стукнул и говорит: — Нас теперь, наверное, всех на вторую смену оставят.