Лагерь «Светлячок»

Признаваться я решил Гвидону, хотя он и так всё, мне кажется, знал. Просто подумал, что заодно и извинюсь перед ним, а то наорал, получается, зря. В общем, дождался я в тот день отбоя — и в просветительную. Курдюк видел, как я ухожу, но ничего не сказал. Он вообще вдруг стал жутко тактичный — то ли после того, как с бабушкой повидался, то ли после того, как Колосок при нём чуть не двинул кони. Пошёл я, говорю, в просветительную, а там никого, ясное дело. Ну, я всё равно зашёл, забрался на самую верхотуру, сижу и думаю, что так мне и надо. Раз я Колоску нож в руку вложил и Гвидона зря обидел, то и хрен мне, а не отпущение грехов. Ну и ладно, и подумаешь! Хотел я уже уходить, а тут Гвидон. Дверь приоткрыл и спрашивает вполголоса: — Ты тут, Короленко? — Угу, — говорю. Ну, Гвидон пару светлячьих жоп зажёг и ко мне поднялся. Сел на тот же ряд, но на расстоянии, молчит. Я говорю: — А Колосок, получается, не из-за вас вскрывался. Гвидон помолчал, потом говорит: — Это как посмотреть. Я говорю: — Надо мне было сразу рассказать, что его по блату пропихнули, да? — Чего уж теперь. В общем, не заладилось у меня как-то с извинениями, так что я сразу к признаниям перешёл. — Это я, — говорю, — ему нож… Как это сказать-то… — Предоставил. — Угу. Гвидон плечами пожал. — Я знаю, — говорит. — Значит, — говорю, — он и из-за меня вскрылся. — Нет, — говорит, — из-за тебя он выжил. То есть благодаря тебе. — Это Авдотьин, — говорю, — ему кровь останавливал. Я сразу за вами побежал. — А я не только про вчера, — говорит. — Я про всю неделю. Я на это ничего не ответил. — А его отчиму и не будет ничего, — говорю. — Раз это несчастный случай. Гвидон подбородок потёр — он у него непривычно щетинистый стал, небритый — и согласился: — За это — не будет. — Несправедливо, — говорю. — Как есть. Посидели мы с ним ещё молча, а потом разошлись.