Лагерь «Светлячок»

Больше мы с Гвидоном не разговаривали. Вторая неделя пролетела быстро — и в то же время проползла нестерпимо медленно. Время от времени кого-нибудь вызывали на порку, но меня не трогали. Я вообще будто бы стал то ли заразным, то ли невидимым. Меня предпочитали лишний раз не задевать, дежурства давали непыльные и не придирались. Колоска до самого отъезда продержали в лазарете. Ходили слухи, что в его школе все стоят на ушах, кто-то наслал комиссию. В результате там нашли кучу нарушений и уволили всё руководство. Я всё ждал, что мне предъявят за нож, но никто ничего не говорил. Может, они и это решили замять. Может, для репутации лагеря лучше вообще без ножа. А Колосок у них упал и напоролся на гвоздь, например. Я хотел бы поговорить об этом с Гвидоном, но его будто специально не ставили больше ни на дежурства в столовой, ни в жаркий уголок, ни в спортзал, ни в просветительную. Пару раз я видел его издалека — и только. Вторую субботу тоже как-то замяли, про порку розгами никто и не вспомнил. То есть все вспомнили, конечно, но не вслух. Может, Добрыне было не до того со всей этой бумажной волокитой, а может, он побоялся новых ЧП. Мало ли, кто-нибудь с горя вздёрнется, придумывай потом подходящий несчастный случай. В общем, до отъезда мы все бродили слегка неприкаянные, что пацаны, что взрослые. Донашивали эту смену с трудом, как старую одежду, из которой уже выросли. Ну, правда, какая дисциплина, какое перевоспитание, если у нас Колосок чуть не умер? А потом нас снова погрузили в автобус. Я сидел рядом с бледным, осунувшимся Колоском и старался не смотреть на его перебинтованные руки. Автобус натужно ухнул, заскрипел резиной и покатился, и лагерь «Светлячок» остался позади.