Сквозь шум и тишину

Утро начиналось с камер. Слепящие вспышки ждали его у дверей пентхауса, будто он и правда всё ещё был главным героем Голливуда, а не красивой пустотой в обёртке с «оскаровским будущим». Ривер знал, как держаться — плечи ровно, взгляд над толпой, легкая полуулыбка на губах, дорогая вода в руке и ключи от машины в пальцах, как сигарета. Всё было выверено, грациозно и стильно. Он всегда играл. Даже когда не было сцены. Даже когда Джейк ещё был рядом. Он закрыл за собой дверь, и шум улицы поглотил мысли. Но где-то глубоко под челюстью всё ещё скреблось утро четырёх месяцев назад, когда он, сидя в том же доме, сказал фразу, от которой всё развалилось. — Ты просто слишком… много. Мне нужно пространство. Джейк тогда смотрел на него долго, с тихим, обжигающим непониманием. Без истерик, без слёз. Просто смотрел. Как будто в тот момент понял всё, что не хотел понимать. И Ривер знал — он сделал это нарочно. Чтобы ранить. Чтобы проверить: вернётся или нет. Не вернулся. Он сам выбросил из своей жизни того, кто был мягким утром с кофе, странными плейлистами и привычкой дотрагиваться до его руки, когда засыпал. Он знал, что Джейк не идеален — мог быть острым, закрытым, упрямым, — но с ним Ривер чувствовал себя настоящим. А потом испугался. Чего? Свободы. Чувств. Слишком сильного притяжения. И того, что в их отношениях всё происходило настоящим голосом, а не сквозь фильтр прессы и фанатских домыслов. С тех пор прошло четыре месяца. А может, и вечность. Он снимался, давал интервью, появлялся на обложках, флиртовал с нужными людьми на нужных мероприятиях. Но по ночам вспоминал руки Джейка. Его голос, тихий, когда он говорил что-то совсем личное, в темноте. Как он выглядел в старой футболке и с тёплой кожей после душа. Потом было фото. Чёртово фото из Палметто. Джейк — в оранжевой форме, с повязкой на запястье, взглядом, который он знал до мельчайших деталей. И рядом — он. Кевин Дэй. Игрок, высокомерный, ледяной, с этой вечной непроницаемой маской. Он даже не был частью шоу-бизнеса. И всё же… рядом с ним Джейк улыбался. Это вывело Ривера из равновесия. Не навсегда — на неделю. Может, две, или три?  А потом появилась вечеринка. — Ты идёшь? — спросил Итан, заглянув в гримёрку. — Там будет полный сбор. Даже Филл сказал, что Джейк появится. Имя ударило в грудь, будто кто-то обернул его ребрами изнутри. Джейк. В ЛА. И он будет рядом. Ривер поправил цепочку на шее и сказал: — Конечно. Почему нет? И не сказал: потому что сердце начнёт стучать, как в те вечера, когда ты был мой. Потому что теперь у него был план. И этот план начинался с одного простого, но неизбежного шага: Вернуть Джейка. Дом был полон огней. Белый коттедж в Голливуд-Хиллз, завешанный гирляндами, звучал музыкой, от которой вибрировали стёкла. Шампанское лилось в руки, как будто это было лекарство от одиночества, и в воздухе витала смесь парфюма, марихуаны и фальшивого веселья. Ривер вошёл, как всегда, эффектно. Его заметили. Обернулись. Кто-то подошёл первым, предложил бокал. Другой — обнял с фальшивой теплотой. В этом городе каждый умеет любить на публике. Он ответил тем же, но всё это было лишь фоном. Потому что он уже стоял у бара. Он заметил Джейка сразу, как только вошёл. Тот стоял у дальнего угла — в светлом костюме цвета шампанского, слишком элегантном для этой вечеринки. Силуэт подчёркивал хрупкость, почти вызывающую. И спина. Открытая. Тонкая линия чёрных чернил тянулась вдоль позвоночника — та самая татуировка, которую Ривер когда-то целовал, пока тот спал. Сердце отозвалось чем-то беспомощно злым. На левой руке — гипс, обмотанный тонкой кожаной петлёй через плечо. Белый, как кость. Ривер знал. Он видел новости, заголовки, размазанные кадры с камер. Звонил — дважды, не взял. И всё же — приехал. Чтобы убедиться, что жив. Чтобы...посмотреть. Он сделал круг, не подходя сразу. Сначала — взгляд. Джейк почти не изменился. Или стал только ярче. Щёки впали, губы — ещё острее, глаза — тяжелее. Лицо человека, который на вкус знает боль и учится глотать её молча. А в движениях — выдержка, как у сломанного животного, не желающего показывать слабость. Ривер подошёл ближе, остановился сзади. Несколько секунд просто смотрел на эту спину — тонкую, выпрямленную, живую. И чужую. — Лэнгдон. Джейк обернулся. Тот же взгляд. Тихий и колючий. — Мур. — Короткий кивок. — Ты выглядишь так, будто не ожидал меня увидеть. — Я знал, что ты будешь. — Ривер провёл глазами по гипсу. — Я… слышал, что с тобой случилось. — Да, мир любит такие истории. Особенно в титрах: “Певец пережил нападение, оправляется от травм”. Голос у него был сухой, без эмоций. Но это была маска, не стена. Ривер сжал пальцы на бокале. — Почему ты не взял трубку? — Потому что знал, о чём ты скажешь. Ты бы говорил сочувственно. Гладко. Как в интервью. А я бы не выдержал. Он замолчал. А Ривер вдруг увидел, как лезвием на свету блеснула та самая татуировка. Как её тень двигалась по позвоночнику, каждый завиток змеился от плеч к пояснице. Он помнил, как она появилась. Как Джейк сделал её после одной из больших ссор — тихо, упрямо, не сказав. Тогда Ривер впервые понял, насколько отдельным может быть человек, даже если он лежит с тобой в одной постели. — Ты знаешь, — тихо сказал он, — она никогда не была для публики. Я был единственным, кто её видел. — Ты был, — так же тихо ответил Джейк. — А теперь — нет. Он смотрел на него спокойно. Ни злости, ни боли. Просто — чужое лицо того, кто прошёл через тебя и вышел дальше. Ривер понял: он больше не имеет над ним власти. Но это — не конец. Это начало новой игры. Дом постепенно наполнялся тишиной, как бокал — последними каплями вина. Толпа разредилась, лица размылись в дыму и ленивом гуле музыки, доносящейся с верхнего этажа. Кто-то целовался в коридоре, кто-то заснул на диване. Голливудские вечеринки — всегда одинаковы: начинают с пафоса, заканчивают пустотой. Джейк стоял у окна в углу гостиной. Свет города отражался в его зрачках, словно в них отражался весь тот Лос-Анджелес, которого Ривер боялся — и любил. Он подошёл тихо. Внутри что-то поднималось, как прилив — тёплое, пугающее, жадное. — Хочешь тишины? — спросил он. — Пойдём наверх. Там никого. Джейк взглянул на него устало, но, после паузы, кивнул. Они поднялись на второй этаж. Одна из спален. Просторная, с мягким светом из-под полуприкрытого абажура. Дверь закрылась за ними с сухим щелчком. Мир снаружи остался где-то далеко. Ривер подошёл к бару, налил себе текилы. Джейку — тоже. Тот не притронулся. — Ты не пьёшь? — Он улыбнулся. — Это впервые. — У меня гипс. Обезболивающее. Алкоголь — не лучшее решение. — Когда ты стал таким рассудительным? — Когда начал за себя отвечать. Тишина. Он сел на край кровати, смотрел, как Джейк стоит — прямой, настороженный, чужой. Но всё равно — его. Он знал это тело, этот запах, эту линию ключиц, как знал собственный текст в сцене. — Ты правда с ним? — спросил он тихо. Вопрос повис. Джейк не ответил сразу. — Это не твоё дело. — Но ты ответишь. — Он встал. Подошёл ближе. Говорил спокойно. — Потому что ты не умеешь лгать, когда смотришь в глаза. Особенно мне. И правда — Джейк отвёл взгляд. Плечи напряглись. Ривер видел это тысячу раз — в спальне, в коридоре, на студийных кухнях, когда Джейк хотел уйти, но не мог. Не потому, что его держали. А потому, что любил. — Я ушёл не потому, что не любил тебя, — продолжил Ривер. — А потому, что испугался. Всё стало слишком серьёзно. Ты был слишком важен. — Ты бросил меня в день премьеры. — Джейк посмотрел прямо. Жёстко. — Перед камерами. С прессой. Без предупреждения. Потом добил дома, ведь я, дурак, не поверил. А потом ты исчез. — Потому что ты сиял. Я не хотел, чтобы моё… дерьмо… стало твоей тенью. — Ложь. — Джейк сделал шаг вперёд. — Ты ушёл, потому что хотел быть первым. И понял, что ты — не первый в моей жизни. Ривер вздрогнул, но не дал это показать. Он приблизился. Медленно, как актёр, точно знающий, как держать паузу. Между ними — всего шаг. Влажный воздух, глухое напряжение. Знакомство двух тел, когда разум запрещает, а кожа всё помнит. Он протянул руку — не к лицу. К гипсу. Провёл пальцем по краю повязки. — Больно? — Уже нет. — Голос Джейка дрогнул. — А если я скажу, что жалею? — Тогда это будет слишком поздно. Ривер молчал. Он мог бы сейчас всё сказать. Плакать. Встать на колени. Но он знал Джейка. Тот не верил словам. Только действиям. Только боли. Только телу. Он наклонился ближе. Лицо рядом. Дыхание — в сантиметре от губ. — Я скучаю по тебе, — прошептал он. — Каждый день. Даже когда с кем-то другим. Даже когда ты исчез. Джейк закрыл глаза. Его рука дрожала. — Мне нельзя тебя слушать. — Но ты слушаешь. Он почти коснулся его. Почти. Но Джейк отступил. Один шаг. И этого хватило, чтобы комната снова стала не общей, а его — чужой. — Не делай этого, Ривер. Пожалуйста. Голос его был тихий, но твёрдый. И тогда Ривер понял: он ушёл. Тот Джейк, которого он ломал, лепил, целовал на репетициях, смотрел на закулисье. Тот, кто спал в его футболках. Тот, кто звонил в 3 ночи. Ушёл. Остался только этот — с гипсом, татуировкой, чьё сердце теперь смотрит в сторону другого. Но Ривер не умел проигрывать. Он соберёт всё, что у него есть. Прессу. Старые связи. Эмоции. Он вернёт Джейка. Даже если придётся разрушить всё вокруг. Он родился в Сакраменто, в доме, где тишина звучала громче крика. Мать — актриса, слава которой угасла ещё до его рождения. Отец — кто-то из тех, кто уходил до завтрака и больше не возвращался. Они не жили бедно, но жили вперемешку с одиночеством — Ривер рано понял, что любовь уходит быстрее, чем ты успеваешь к ней привыкнуть. Он начал сниматься в рекламе в шесть лет. Сценарии, студии, короткие перерывы между кастингами — всё это стало его миром раньше, чем школа. К одиннадцати у него уже был агент. К четырнадцати — первый главный роль в подростковой драме на Netflix. К пятнадцати — первый заголовок в таблоидах и первые “папарацци-снимки с загадочной блондинкой”. Но при этом он был один. Школу он закончил онлайн — друзей, по-настоящему близких, не было. Только коллеги, которым он улыбался на съёмках, и менеджеры, отчитывавшиеся за охваты. Он привык притворяться — в кадре и вне. Привык быть тем, кого от него ждали. Красивым. Безупречным. Успешным. Внутри при этом сидела жгучая потребность в одобрении. Он ждал аплодисментов не только на премьере — он ждал их от людей. От любого, кто мог посмотреть на него и сказать: ты — лучший. И вот, в один из кастингов — ему пятнадцать — он впервые встретил Джейка. Тот был чуть младше, пришёл на прослушивание в белой майке, с наушниками в ушах и волосами, запутанными от дождя. Он запомнился. Не образом. Не голосом. Тем, что не смотрел на Ривера, как на звезду. Они начали общаться. Джейк был прямой, иногда дерзкий, молчаливый, но искренний. И эта искренность обожгла. Они дружили почти два года. Переписывались ночами. Виделись редко — но каждый раз будто начинали с той же точки. Это было настоящее. Без камер. Без блеска. В семнадцать они начали встречаться. Не официально. Потихоньку. Скрывая от агентов и интервью. Ривер впервые чувствовал не роль, а жизнь. Его сердце билось вне сценария. Но… Он уже тогда начал ревновать. К Джейковым друзьям. К его песням, которые тот писал не для него. К тому, как ярко Джейк светился, когда говорил о будущем. Риверу хотелось быть частью этого света. Но он боялся. Потому что привык, что всё хорошее уходит. Или его отбирают. Так и вышло. В какой-то момент он почувствовал: Джейк становится больше, чем он. Сильнее. Чище. Свободнее. И тогда — чтобы не проиграть, не быть тем, кого оставляют — он ушёл первым. Холодно. Громко. На людях. Чтобы казалось, что он управляет ситуацией. Хотя внутри — всё рушилось. С тех пор он играл. И в жизни тоже. Но таких, как Джейк, — больше не было. Лос-Анджелес, закатный свет, пахнущий солью и пылью. Они сидели на крыше старой парковки в районе Мелроуз, куда Джейк тайно водил своих немногих друзей. У Ривера были съёмки весь день, он вымотался — не физически, а эмоционально. Джейк молчал, жевал жвачку и смотрел на город. — Знаешь, — тихо сказал Ривер, откидываясь на холодный бетон. — Ты — единственный человек, с которым можно просто сидеть. Без камеры. Без роли. Просто… быть. Джейк перевёл на него взгляд. Небрежный, спокойный, как всегда. Но в глазах читалось что-то большее. — Ты всё равно всё время на сцене, — сказал он. — Даже когда играешь, будто живёшь. Ривер вздохнул. — Может, я просто забыл, как это — быть настоящим. Пауза. Ветер трепал Джейку волосы. Он чуть наклонился вперёд, прищурился: — А ты хочешь вспомнить? Ривер кивнул. — Тогда перестань думать, — сказал Джейк. — Просто… замолчи и поцелуй меня. Ривер замер. Секунда. Другая. А потом — движение вперёд. Тёплое прикосновение. Медленно. Осторожно. Без лишних слов. Они оба дрожали. В этом было всё: и страх, и смелость, и то, что так долго скрывали.

***

Ривер возвращается из Ванкувера — он снимался там почти месяц. Джейк встречает его в аэропорту, усталый, в очках, с заспанными глазами. Ривер целует его при всех. И охрана. И менеджеры. И фотографы. Джейк шипит: — Ты с ума сошёл? — А ты соскучился? — усмехается Ривер. В тот вечер они ссорятся. Джейк злится, что Ривер превращает их отношения в шоу. Ривер защищается: — Я просто хочу, чтобы мир знал, что ты мой. — А ты уверен, что это про меня, а не про тебя? Ссора заканчивается сексом. Горячим, напористым. Но после — тишина. Холодная. Они лежат рядом, и оба понимают: что-то треснуло.

***

Это была пресс-конференция. Новый фильм Ривера. Он — в костюме, светится от успеха. Джейк — в зале, скрытый, почти тенью. Его не пригласили. Он пришёл сам. После мероприятия он ждёт Ривера у выхода. Тот подходит, улыбается, но в глазах — нет света. — Ты даже не сказал, что я здесь. — Потому что ты не должен был быть, Джейк. Агент считает, что сейчас не время афишировать. — Я не пиар-ход, Ривер. Я человек. И я — твой. Пауза. Тяжёлая. Давящая. Ривер отворачивается: — Иногда мне кажется, что ты хочешь, чтобы я выбрал между тобой и своей карьерой. Джейк сдержанно: — Я хочу, чтобы ты выбрал меня, когда это действительно важно. Это была последняя капля. «Ты слишком чувствительный» Джейк скидывает Риверу демо новой песни. Там — текст о тоске, разлуке и одиночестве. Он написал её за одну ночь. Вложил всё. Ривер слушает и фыркает: — Мм, ну… если тебе вдруг не дадут Грэмми, не удивляйся. Это же просто нытьё под бит. Джейк улыбается натянуто, прячет руки в рукава. — Прости, — говорит Ривер, целуя его в висок. — Я просто хочу, чтобы ты был круче. Ты талантливый. Но иногда ты… слишком чувствительный. Тебе это мешает. И Джейк верит. Думает: он прав. Я должен быть жёстче. Он даже переписывает куплет, выбрасывая строчки, которые были ему особенно дороги. «Один шаг позади» Они идут по красной дорожке — формально как “друзья”. Ривер в идеальном смокинге, с улыбкой для фотографов. Джейк в светлом костюме, сдержанно шикарный, но менее заметный. В какой-то момент Джейк тянется к его руке — чуть, еле заметно. Ривер отдёргивается. — Камеры, — шепчет он. — Не гони волну, окей? — Но ты сам звал меня… — Потому что мне нужно было, чтобы здесь был кто-то свой. Не устраивай сцен. Потом он извиняется. Покупает Джейку кулон. Тот носит его почти год. «Это ведь не важно, правда?» Однажды Джейк подходит к Риверу вечером, с телефоном в руках. — Помнишь, ты говорил, что у тебя съёмки в Майами в ноябре? — Угу. — А я подумал, может, я прилечу на пару дней? Я бы хотел провести с тобой день рождения. Ривер смотрит на него устало: — Джейк… это просто день. Какой смысл? Ты что, хочешь устроить сюрприз? Давайте я сразу скажу: я не люблю неожиданности. И вообще — ты должен быть на студии, работать. — Это важно для меня. — Ну, значит, ты драматизируешь. И он уезжает в Майами. Джейк остаётся в Лос-Анджелесе. Один. На день рождения. «Ты меня не понимаешь» Поздний вечер, ссора. Джейк говорит: — Мне иногда кажется, что ты… любишь себя больше, чем нас. Ривер смеётся. Горько: — Конечно я люблю себя. Знаешь почему? Потому что, если я этого не сделаю — меня съедят. Ты не понимаешь, Джейк. У тебя есть душа. Ты можешь писать. А у меня? У меня — только я сам. Моё лицо. Моя маска. Если я не буду думать о себе — я исчезну. — Я никогда бы не стал тебе врагом. — Нет, но ты — не спаситель. Не строй из себя жертву. У тебя всегда всё по-своему. Ты такой чистый, такой добрый. Твоя проблема в том, что ты веришь, что можешь вытащить меня. Пауза. — А ты не хочешь, чтобы тебя вытаскивали? Ривер отворачивается: — Не ты. «Ты без меня никто» Это он не говорил прямо. Но говорил иначе: — Без меня ты бы не попал на ту вечеринку, где тебя заметили. — Я тебя учил работать с продюсерами. — Я познакомил тебя с агентами, помнишь? — Ты знаешь, что я всегда был рядом, когда все остальные смеялись. Никогда напрямую. Но всегда — с укором. С намёком: ты стал собой только потому, что я рядом. И Джейк верил. Потому что он любил того Ривера, с которым слушал музыку в наушниках на крыше. Того, кто однажды держал его за руку под дождём и не отпускал. Он не видел, что этот человек уже другой. Полгода до расставания. Пентхаус Ривера. Глубокая ночь. За стеклом — Лос-Анджелес в огнях, внутри — раскалённый воздух, пахнущий вином и напряжением. — Ты сделал это специально, — тихо, но остро. Ривер стоит, прислонившись к барной стойке, покачивая в руке бокал. Джейк в холле, около стены, в светлой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Сердце бьётся в горле. — Что? — Не прикидывайся, — Ривер усмехается, безрадостно. — Подошёл, пока были камеры, начал цепляться к моим словам. Ты знал, что это выйдет в прессу. Ты знаешь, как это работает. — Я подошёл, потому что он держал тебя за талию, — голос Джейка почти не слышен. — Я стоял в двух метрах. Ты смеялся с ним так, как смеялся со мной раньше. — Потому что это называется актёрство, — с нажимом. — Ты знал, с кем ты. С самого начала. Или ты забыл, как я работаю? — Я не забыл. Я просто устал… — Джейк глотает. — Устал притворяться, что мне всё равно. — Так не притворяйся. Хочешь — сцени мне истерику? Звони папарацци. Пусть снимут, как ты орёшь, что я сволочь. Это же модно сейчас — эмоциональные бойфренды. — Почему ты всё сводишь к насмешке? — Потому что если я не буду смеяться — я взорвусь! — выкрикивает Ривер, и его бокал стукается о столешницу, звеня. — Ты всегда это делаешь, Джейк. Всегда. Твой взгляд, когда тебе не нравится, как я стою, с кем говорю, как шучу. Ты никогда не говоришь прямо. Ты ходишь вокруг, молчишь, надуваешь губы, как ребёнок. — Я говорю с тобой прямо. Сейчас, — Джейк делает шаг ближе. — Ты был с ним слишком близко. Это не сцена. Это было между вами. Ты думаешь, я слепой? — А ты думаешь, ты кто такой, чтобы ревновать? — резко. — Я вытащил тебя. Я познакомил тебя с людьми. Я поставил тебя рядом с собой, когда у тебя был только твой голос и наивная мордашка. — Я не просил… — Джейк сбивается. — Я… Я не просил спасать меня. — Нет. Но ты привык, что тебя обожают. Поклонники, критики, интервью. Тебе просто не нравится, что ты не центр внимания, когда мы рядом. Вот и всё. — Это не правда. — Это чистая правда! — Ривер идёт к нему быстро. — Знаешь, сколько я закрывал за тебя? Сколько раз я придумывал, почему ты не придёшь на мероприятие, где твои фанаты ждут тебя сутками? Знаешь, сколько раз я просыпался один, потому что ты сбегал после ссор? А теперь ты хочешь судить меня? — Я просто хотел, чтобы ты посмотрел на меня так, как раньше… хоть раз. Чтобы я не чувствовал себя декорацией в твоей жизни. — А ты и есть декорация. Милая, тихая, послушная. Пока не решишь, что имеешь право меня учить. Он подходит вплотную. Лицо — холодное, близкое. Глаза сверкают. — Ну так вот, Джейк, ты не имеешь. — Не надо так, — голос Джейка срывается. — Пожалуйста. — О, теперь пожалуйста? — Я просто… я просто хочу быть рядом. Без страха. — Страха? — Ривер улыбается в упор. — Ты боишься меня? — Иногда. Когда ты злишься. Когда я не знаю, чего от тебя ждать. И тогда — громкая тишина. Пустота. Только их дыхание и напряжённые плечи. Ривер моргает. Потом — резко, словно его кто-то дёрнул изнутри — бьёт. Ладонь. Вскользь, по щеке, но с силой. Джейк отшатывается назад, врезается плечом в стену. — Чёрт… — срывается с губ Ривера. Он сразу бледнеет. — Джейк. Джейк… я… я не хотел… — Всё в порядке, — машинально. — Нет! Нет, не в порядке. Ты довёл меня! Ты… ты сам! Ты знал, на какие кнопки давить! Он подаётся вперёд, хватает Джейка за лицо. — Прости. Я просто… Я люблю тебя так сильно, что не выдерживаю. Понимаешь? Ты делаешь меня слабым. Джейк кивает. Ему жжёт скулу, но он не чувствует боли. Только стыд. Как будто это он ударил сам себя. — Всё хорошо. Я просто должен был… замолчать. Я сказал лишнего. — Нет, нет… это я… — Ривер целует его в висок. — Я животное. Но ты — мой свет. Я не заслуживаю тебя. А Джейк закрывает глаза и думает: Я справлюсь. Ради него. Ради нас. Надо просто не доводить его больше. Настоящее. Поздняя ночь. Лос-Анджелес. Квартира Ривера. Окно было открыто, и городской воздух стекал в комнату — тёплый, пыльный, пахнущий дорогим бензином и чьей-то лавандовой сигаретой на балконе этажом ниже. В квартире было тихо, кроме лёгкого щелчка льда в стакане, который Ривер держал в руке. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, со светом от ноутбука, освещающим его лицо. На экране была открыта статья с фотографией: “Джейк Лэнгдон появился на вечеринке в Голливуд-Хилз в сопровождении актёра Ривера Мура. Лэнгдон был в гипсе, но выглядел прекрасно — светлый костюм с открытой спиной, тату вдоль позвоночника…” Он провёл пальцами по щеке — в том самом месте, где когда-то ударил Джейка. “Ты сам меня довёл.” Он сам в это верил. Тогда. Может, и сейчас. Но в этом, наверное, и заключалась его проблема. Он налил ещё немного виски. Глотнул. И вслух произнёс, тихо, но очень чётко: — Я не собираюсь его терять. На экране — Джейк. Один, сияющий, снова на первых полосах. Снова интересный публике. Снова… не его. Ривер щёлкнул по вкладке и открыл новую: Агент Натан Уэйт — Палметто, Южная Каролина. Контакт. Он уже решил. На этот раз — он будет умнее. Мягче. Осторожнее. Но он всё равно его вернёт. Джейк — его. Всегда был. Просто немного сбился с пути.