Сквозь шум и тишину

Возвращение в кампус оказалось тише, чем Джейк ожидал. Без вспышек, без голосов, без Ривера — хотя его лицо с утренних заголовков всё ещё горело в памяти ярче, чем осеннее солнце над кампусом. Такси остановилось на знакомом повороте, и водитель вопросительно взглянул на него в зеркало, как будто ожидал, что Джейк передумает. Но он не передумал. Впервые за долгое время. Рюкзак, гипс на руке, чёрная тканевая маска на лице — и всё равно он чувствовал, что узнаваем. Не телом, а тенью. Собственной репутацией. Он шагал к общежитию в наушниках, но они не спасали: фразы из таблоидов звенели в голове громче любой музыки. “Ривер и Джейк — снова вместе? Инсайдеры подтверждают близость на вечеринке” “Джейк Лэнгдон вернулся в ЛА — и прямо в объятия Ривера Мура” “Вся ложь на экране: Ривер и Джейк держались за руки, но агенты молчат” “Лэнгдон снова на сцене — но пока только в свете вспышек. Готовится ли камбэк?” “Ближе, чем нужно? Что происходило между Джейком и Ривером после полуночи” Он не помнил, как дошёл до входной двери, только холод пальцев на железной ручке и резкий запах кондиционера в холле. Всё остальное — гул. В коридоре было пусто. Его комната — цела. Кровать застелена, футболка брошена на спинку стула, бутылка воды на тумбочке. Как будто он ушёл всего на пару часов, а не пропал из жизни команды. Он знал, что его ждут. Не как друга. Не как игрока. А как объяснение. Когда он вышел на обед, было уже поздно. Кевина в зале не было, зато были Элисон, Аарон и Джек. Ники помахал ему слишком радостно, будто пытался компенсировать общую тяжесть в воздухе. — С возвращением, — протянула Элисон, рассматривая гипс на его руке. — Мы тут немного обсуждали, будет ли у тебя модная подпись от Ривера на этом чуде. Он не ответил. Только сел. Никаких шуток не хотелось парировать. Всё было слишком на поверхности. Аарон вскинул бровь: — Значит, всё-таки вернулся. Не ожидал. — Я тоже, — тихо сказал Джейк и начал резать курицу. Он почти не ел. И ел всё равно, будто в наказание. Сидящие за другими столами поглядывали на него. Он чувствовал это лопатками. Слышал — как замолкают фразы, когда он проходит мимо. Как кто-то слишком быстро меняет тему. Его возвращение не было праздником. Оно было сомнением. Вечером его вызвал Ваймак. Коротко, без приветствия. — Лэнгдон, ты вне тренировок как минимум на неделю. Повреждение зафиксировано, медицинская справка подтверждена. — Я знаю, сэр. — Вернулся — значит, остаёшься. Я не держу тех, кто не хочет быть здесь. — Я хочу, — Джейк поднял глаза. — Я просто… не умею объяснять всё сразу. Ваймак кивнул. Почти доброжелательно. — Это не интервью. Просто возвращайся в строй. Без спектаклей. Вечером, уже в общей комнате, Джейк лежал на диване с телефоном, прокручивая видео с вечеринки. Не он их искал — они сами находили его. Всё кишело кадрами, где он стоит с Ривером в полутени, улыбается, пьёт, что-то шепчет ему на ухо. Плотно. Слишком близко. Как будто не было боли, не было разрыва, не было падения. И комментарии. Комментарии были хуже. «Соскучились друг по другу» «Они всегда были вместе» «Он всё бросил ради Ривера» «Спорт? Смешно. Джейк — артист, не воин» «Так и знал, что это было временно» Позже, ближе к ночи, он спустился в зал, где Кевин разминая плечо, в одиночку отрабатывал броски в стену. Свет был тусклым, мячи — разбросаны. Он даже не сразу заметил Джейка, но когда заметил — не удивился. — Ты вернулся, — просто сказал Кевин. — Да. — С гипсом. — Его скоро снимут. — Значит, не всё потеряно. Пауза. — Все думают, что я просто сбежал, — выдохнул Джейк. — Что я использовал команду. Что это был пиар. Кевин посмотрел на него хмуро. Потом кинул мяч в сторону. — Все думают много. И почти все — не правы. — А ты? — Я думаю, что ты вернулся. Он пожал плечами. — А значит — с этого момента мне неинтересно, что было на вечеринке. Он развернулся и ушёл, оставив Джейка стоять в полумраке зала. Сердце гулко ударило о рёбра. Он вернулся. И кто-то в это — поверил. На третий день в общежитии Джейк начал замечать, что смотрят на него не просто с осуждением — а с интересом. Особенным. Словно знали то, чего он сам ещё не знал. Он поймал это выражение на лице Элисон, потом на лице Дэн, даже Ники как-то по-другому на него посмотрел за завтраком. — Что? — бросил он, устав от полутонов. — Ты ещё не в курсе? — Ники прищурился. — Чего? — Твой бывший в кампусе, сладкий. Он не сразу понял. Потом словно в живот ударило. — Что? — Ривер Мур. Он здесь. Съёмки какого-то документального дерьма о студенческой жизни. Или промо для фонда. Короче, пиар. — И кто его сюда пустил? — тихо спросил Джейк, отодвигая поднос. Ники пожал плечами. — Это же не тюрьма. Кампус — открытый. Он с кем-то из пиар-отдела кооперировался. Может, даже с админом. Никто не думал, что ты вдруг вернёшься. Ривера он увидел уже вечером. Совершенно случайно. Джейк шёл от общежития к медицинскому корпусу, чтобы проверить гипс и записаться на следующее обследование. Воздух был тёплый, пахло хвоей и свежестью. Всё казалось обманчиво спокойным. И тут он услышал голос. — …мне не нужно одобрение студентов, я просто хочу показать, что кампус вдохновляет. Люди всё равно поверят, если кадр красивый. Голос, который он слышал тысячу раз. Голос, который когда-то шептал ему на ухо за сценой, пел в душевой, звал за собой. Ривер. Джейк застыл. За спиной щёлкнула камера. Кто-то из ассистентов снимал окружение. А потом они встретились глазами. Ривер на секунду замер — и улыбнулся. Та самая улыбка. Очаровательная. Беззастенчивая. Убийственная. — Джейк, — сказал он легко, как будто всё нормально. — Что ты здесь делаешь? — Работаю. А ты? Вернулся к мечтам о спорте? — он оглядел гипс. — Ну, как сказать… — Уходи. — Я имею право быть здесь, — мягко, почти с сожалением. — Я тебя не трогаю. Но если хочешь — можем поговорить. — Я не хочу. Пауза. Пауза была тяжелее, чем тысячи километров между ними эти месяцы. — Ты всё ещё злишься? Или просто боишься, что я увижу, как тебе здесь плохо? И тогда он услышал ещё один голос. — Он здесь не для тебя, Мур. Холодный. Жёсткий. И как нож. Кевин. Он подошёл откуда-то сбоку. Рука на бедре. Спокойствие — фальшивое. Джейк даже не понял, как быстро он оказался рядом. Ривер медленно повернулся к нему. — Кевин Дэй. Звезда спорта. Вечно угрюмый. Стало быть, ты теперь телохранитель? — Я — его командный товарищ. И в отличие от тебя, я понимаю, что значит команда. — А, точно. Ты же всё ещё играешь в детские войны с мячами. Кевин шагнул ближе. — Если ты пришёл ради пиара — снимай красиво и убирайся. Не тяни его обратно в ту дыру, из которой он выкарабкивается. — Ты думаешь, ты спасёшь его? Это мило, — усмехнулся Ривер, явно наслаждаясь моментом. — Только вот ты не знаешь, кого он любил на самом деле. И за что он ушёл. — Я знаю, с кем он не должен был оставаться, — тихо сказал Кевин. — И это ты. Тишина стала глухой. Ривер на секунду потерял выражение лица — и это была настоящая трещина. А потом он просто кивнул. — Окей. Как скажешь, герой. Он ушёл — медленно, с камерой за спиной. Джейк стоял, не двигаясь. Его колотило изнутри. Он не понимал, где гнев, а где боль. Что было унизительнее — то, что Ривер здесь, или то, что он всё ещё чувствует, когда видит его. Кевин не сказал больше ни слова. Только стоял рядом. Через минуту Джейк всё-таки заговорил. — Спасибо. Кевин кивнул, но не посмотрел на него. — Я не за тебя дрался. Я за справедливость. — Всё равно… спасибо. Кевин развернулся. Перед уходом бросил через плечо: — В следующий раз скажи мне, если у тебя рядом враг. И он ушёл. А Джейк стоял, чувствуя, как под гипсом дрожит рука, которую Ривер когда-то держал слишком крепко. И сердце, которое, чёрт возьми, ещё не отпустило. Общежитие будто затаилось. Где-то внизу Ники тихо смеялся над сериалом, двери хлопали, кто-то щёлкал пальцами, проходя по коридору. Но на этаже Джейка было пусто. Он лежал в своей комнате, уткнувшись лбом в подушку, и всё никак не мог отдышаться. Ривер ушёл. Физически — да. Но в голове он всё ещё стоял перед ним: ухоженный, спокойный, с этой безумной уверенностью, что Джейк всё равно вернётся. Что он всё равно его сломает. Гипс давил. Сердце стучало как испуганная птица. Он ненавидел, что позволил себе хоть что-то почувствовать. Он ненавидел, что Кевин это видел. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Пальцы здоровой руки нервно теребили край простыни. Всё в нём кричало. Хотелось заорать, разбить что-то. Закурить. Исчезнуть. Вместо этого он встал, натянул худи, всунул босые ноги в кеды — и вышел из комнаты. Он шёл по коридору медленно, будто по воде. Рука ноет, плечо тянет, шаги глухие. Он свернул вглубь общежития, туда, где была старенькая лестница на технический выход — тот, через который курили за углом. Он просто хотел… воздуха. Он распахнул дверь и вышел — и чуть не врезался в кого-то. — Твою мать, — выдохнул он. — Ты ходишь, как привидение, — сказал Кевин спокойно. Он сидел на ступеньках, в серой футболке и спортивных штанах, с бутылкой воды рядом. — Я думал, ты спишь. — Я думал, ты будешь кричать. — Кевин бросил взгляд вверх. — Не кричал. Даже не закрылся. Просто исчез. Джейк сел рядом. Не рядом-рядом, но на ту же ступень. — Я не хочу говорить. — Тогда просто молчи. Я не против. Молчание было долгим. Не давящим. Скорее — выжидающим. Потом Кевин всё-таки сказал: — Ты выглядел, как будто тебе снова семнадцать. — Я выглядел как идиот. — Нет. — Пауза. — Как человек, которого предали, и которому теперь приходится снова учиться дышать. Это было слишком. Джейк опустил голову, крепче сжав кулаки. — Мне казалось, я уже не сломанный. — Ты не сломанный, — сказал Кевин, не глядя на него. — Ты выживший. Это не одно и то же. Джейк поднял глаза. Лицо Кевина было неподвижным. Только руки напряжены. Как будто он сам держится, чтобы не высказать больше. — Ты злишься на меня? — спросил Джейк тихо. — За что? — За всё. За то, что я уехал. За то, что теперь все смотрят, как будто я сбежал. — Я злюсь не на тебя, — медленно сказал Кевин. — Я злюсь на то, что ты думаешь, что у тебя нет права на слабость. — У меня его нет. — У всех оно есть. У Эндрю. У меня. У тебя. Даже у твоего чертового Ривера. — Он не слабый. Он — болезнь. — Тогда не пей больше этот яд. — Кевин повернул к нему голову. — Ты не обязан всё время быть героем. Ты просто обязан выжить. И в этой фразе — была тишина. Та, что лечит. Не давит. Джейк почувствовал, как ком в горле становится реальным. Он не заплакал. Он просто молча кивнул. Они сидели так ещё минут десять. Вниз по лестнице капала вода от кондиционера. Далеко в кампусе зажглись фонари. И впервые за долгое время Джейк почувствовал не одиночество — а тихое присутствие. Как будто его кто-то держал. Не руками. Словами. Молчанием. Кевин встал первым. — Если хочешь завтра кофе — я встану в семь. Будет чертовски горький. Джейк кивнул. — А если не хочу? — Тогда не приходи. Но я всё равно куплю второй стакан. На случай, если передумаешь. И он ушёл. А Джейк остался. Один. Но уже не таким, как был полчаса назад. *** — Мы пойдём? — спросил Кевин, держа в руке куртку. Джейк оторвался от окна. Он стоял, опираясь на подоконник, глядя на кампус. Было серо и пасмурно. В воздухе пахло дождём. — Куда? — Я обещал тебе кофе. Сегодня я не куплю второй стакан просто так. Джейк усмехнулся. — И если я скажу, что передумал? — Тогда я всё равно пойду. — Пауза. — Но если ты со мной — у меня будет повод сказать «нам принести два круассана», и это не будет звучать, как будто я просто люблю есть. Джейк не стал спорить. Он накинул куртку и последовал за ним вниз. Они прошли по кампусу молча. Люди смотрели — смотрели всегда, но сегодня Джейк словно не замечал этого. Он смотрел в асфальт. Он чувствовал Кевина сбоку, чувствовал, как тот иногда оборачивается, чтобы убедиться, что он рядом. И этого было достаточно. В кофейне пахло карамелью и мускатным орехом. Джейк взял американо. Кевин — эспрессо. Они стояли в углу, у окна, будто защищённые его рамой. — Ты выглядишь лучше, чем вчера, — заметил Кевин. — Спал. Чудо, — фыркнул Джейк. — Сны? — Были. Странные. Он там тоже был. Но я его прогнал. Кевин сдержанно кивнул. Они вышли из кофейни с тёплыми стаканами в руках. Воздух был прохладным, в небе медленно ползли тяжёлые облака, будто что-то ждали. Джейк молчал. Кевин не торопил. — Никогда не думал, что кто-то вроде тебя будет пить капучино, — наконец сказал Кевин, бросив взгляд на его стакан. — А я никогда не думал, что ты скажешь что-то кроме “тренироваться надо”, — ответил Джейк, глядя в асфальт. Его голос звучал глухо, но не остро. Они повернули за угол, и всё изменилось за секунду. — Подожди… это же они! — донеслось сбоку. Джейк и Кевин одновременно подняли головы. У автобусной остановки стояли четверо — трое студентов, один постарше. Одна из девушек уже поднимала телефон с камерой. Парень — держал под мышкой стопку старых журналов. Кевин узнал глянцевую обложку Exy Weekly. — Джейк Лэнгдон и Кевин Дэй, прямо посреди города, — сказал кто-то, возбуждённо, почти театрально. — О боже, вы же те самые, с фотографий. Кевин не шелохнулся. Джейк — замер. — Ты правда был на той вечеринке? — спросила девушка. — Журнал US Weekly пишет, что ты и Ривер снова вместе. Это правда? — Эй, можно автограф? Я твой фанат со времён альбома «Убей меня нежно», — вставил парень, протягивая клочок бумаги и ручку. Джейк на него даже не посмотрел. — У него рука в гипсе, — резко сказал Кевин. — А вы, Кевин, — продолжил третий, уже доставая старую вырезку, — правда играете теперь в одной команде? Это же какое-то безумие — поп-звезда и звезда экзи в одном кампусе. Это пиар-ход? — Нет, — отрезал Кевин. — Это — его жизнь. Не пиар. Не шоу. Он повернулся к Джейку и тихо сказал: — Идём. — Да подождите, ну не ведите себя как надменные ублюдки! — выкрикнул кто-то. — Мы просто спросили. Фанаты, знаете ли. Уважение! Кевин обернулся — и глаза у него были ледяные. — Уважение — это дать человеку пройти, когда он не хочет на вас смотреть. Уважение — это не лезть, когда ты знаешь, что рана ещё не затянулась. Он говорил не громко. Но в этих словах было такое сдержанное напряжение, что все отступили. Они свернули в переулок — тише, без прохожих. Джейк шёл чуть сбоку, плечи прижаты к телу, будто хотел исчезнуть в себе. Его гипс чуть постукивал по бедру, когда он шагал. Он даже не почувствовал, как Кевин замедлил шаг. — Прости, — выдохнул Джейк. — За что? — За… всё это. Ты не должен… — Я знаю, что я должен. — Кевин посмотрел на него. — Я просто не хочу, чтобы они видели только твои шрамы. — А что, если у меня больше ничего не осталось? Они остановились. Кевин смотрел на него прямо, медленно, будто прицельно. — Тогда я помогу тебе вырастить что-то новое. Он на секунду замолчал, затем добавил: — Только не жди от меня сочувствия. Я не умею. Но рядом я буду. Джейк молчал. Потом сжал стакан — и сказал: — А я и не просил сочувствия. Он не улыбнулся. Но впервые с утра его голос звучал живым. Общежитие встречает его привычной тишиной. Кевин уходит в свою комнату, не сказав ничего — и в этом, как ни странно, Джейк находит комфорт. Тишина между ними больше не звенит. Она просто… есть. Живая. Не враждебная. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Тишина окутала его с такой вязкой уверенностью, будто она здесь — главное. Внутри комнаты было темно, только щели между жалюзи прорезали пол холодным светом уличных фонарей, словно кто-то разбил его на лезвия и бросил на пол. Он не зажигал свет. Не снимал куртку. Просто опустился на кровать и сел, уронив голову в ладони. Его дыхание стало поверхностным, будто внутри не хватало воздуха. Память не пришла — хлынула. Без предупреждения. Без логики. Ривер. Голос мягкий, с хрипотцой, говорил: “Ты даже не понимаешь, как много тебе простили”. Медленная вода бассейна, бликовавшая на его коже, когда они были вдвоём. И тень от ладони на бедре. Щёлк — зажигалка, которую он держал одной рукой, а Ривер прикрывал от ветра другой. Один глоток дыма, делённый на двоих. Кевин. Резкий профиль на фоне городского света. Фраза, пробитая точно в грудную кость: “Я просто не хочу, чтобы они видели только твои шрамы.” Люди. Голоса. Нечёткие, давящие. Гипс на руке, как насмешка. Имя, которое больше звучит в чужих ртах, чем в собственных мыслях. Он закрыл глаза. И понял, что тонет. Не в боли — в пустоте между всем, что было, и всем, чего он не мог вернуть. И тогда — почти без сознательной воли — он встал. Медленно подошёл к столу. Открыл тетрадь. Сел. Ручка будто сама легла в ладонь. Он не думал. Просто писал. “Слышишь, как гул в груди вдруг затих? Здесь больше не ты — но и не они. Ты — как свет фонаря на мокром асфальте, Вспоминаешь, как быть живым.” Строчки рождались не как песня. Как обрывки дыхания. Как желание не распасться — хоть на этой странице. Он не знал, что получится. Но в груди — впервые за долгое время — появилось что-то, не связанное с болью. Не с прошлым. Не с Ривером. Не с яркими фото на обложках. С ним. Он не перечитывает. Просто пишет. Одну строчку. Потом другую. Перечёркивает. Возвращается. Пишет заново. Это не хит. Не припев. Не сцена. Это просто — звук. Мелкий, живой, хрупкий, как дыхание в темноте. Он записывает это — и вдруг ловит себя на том, что дышит легче. Где-то за стеной щёлкает выключатель. Кто-то смеётся. А он — остаётся. Здесь. С собой. Песня будет. Позже. Потом. Но сейчас — хотя бы строчка. Хоть одна. Своим голосом. Не для них.