Сквозь шум и тишину

«Я обдумываю это снова:

ты заставляешь меня чувствовать себя желанной —

но с этим приходит стыд.»

Утро в Палметто было туманным. Из-за дождя, который прошёл ночью, воздух стал свежим, прохладным, с запахом сырой травы и мокрого асфальта. В комнате Джейка было тихо, за исключением лёгкого скрипа гипса, когда он шевелился, откидывая плед. Он не спал почти всю ночь. Последние дни были тяжелыми — возвращение, обрывки разговоров, взгляды, недоверие. А ещё этот постоянный шум в голове: вспышки, голос Ривера, то, как он смотрел на него на вечеринке. И Кевин — сдержанный, непроницаемый, но будто уже другой. Джейк надел худи и вышел из комнаты. Пальцы другой руки он привычно держал в кармане, будто старался защитить себя от всего внешнего мира. На кухне кто-то возился с кофеваркой. Сначала он подумал, что это Ники — но это был Кевин. Он стоял к нему спиной, тёмная футболка, немного взъерошенные волосы, движения точные и уверенные. Без бинтов. Без защиты. Просто человек. — Утро, — сказал Джейк, стараясь не выдать, как дрогнул голос. Кевин обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза задержались на Джейке чуть дольше, чем обычно. — Кофе будешь? — Да. Спасибо. Он налил ему в кружку и поставил рядом, не говоря ни слова. Джейк взял её правой рукой — левая всё ещё была в гипсе, и кожа под ним зудела. Они молчали несколько минут. Тишина была странно… спокойной. Почти интимной. — Ты не тренировался, — сказал Кевин наконец, глядя в окно. — Очевидно. — Джейк поднял гипс. — Хочу, конечно. Но… пока не могу. — Я знаю. Но ты всё равно должен приходить. Смотреть, анализировать. Ты всё ещё часть команды. Эти слова — часть команды — задели его глубже, чем он ожидал. После всех слухов, картинок, насмешек — он всё ещё здесь. И Кевин говорит это вслух. — Ты ведь не должен был меня защищать, — сказал Джейк тихо, почти шёпотом. — Перед Лисами. Перед Ваймаком. Это же не твоя обязанность. Кевин посмотрел на него. Долго. Спокойно. Прямо. — Может, и нет. Но мне не нравится, когда людей рвут на части за то, чего они не делали. Или за то, что они слишком живые. Джейк опустил взгляд. Сердце ныло где-то глубоко, словно на него давили изнутри. — Иногда, — начал он медленно, осторожно, — мне кажется, я… вообще не знаю, кто я без всего этого. Без сцены. Без шума. Без… него. Кевин шагнул ближе. Он не прикасался. Не говорил громко. Но в его присутствии было что-то крепкое. Надёжное. — Так узнай. С нуля. Ты же уже начал. Ты ведь не сбежал. Джейк вскинул на него глаза. А Кевин, не отводя взгляда, мягко улыбнулся. Совсем немного, едва заметно. И эта улыбка была не заученной, не механической. Она была… настоящей. На мгновение показалось, что воздух между ними стал плотнее. Будто что-то сдвинулось. Джейк чувствовал, как в груди нарастает странное, опасное тепло — волнение, страх, предвкушение. Он почти сделал шаг — навстречу или назад, сам не знал. Но потом — будто очнулся. — Я не могу, — сказал он резко. — Не сейчас. Кевин ничего не ответил. Он лишь кивнул — и не сделал ни одного лишнего движения. Не приблизился. Не отступил. Просто остался. И Джейк понял: это не конец разговора. Это — пауза. Кевин ждал. Ранний вечер ещё не стемнел, но небо над Палметто наливалось сталью. Он стоял возле заднего выхода кампуса, куртка была расстёгнута, ладони в карманах. Он ненавидел ждать, но не собирался уходить. Ривер появился, как и было договорено — с тем самым видом, который выводил Кевина из себя с первой встречи. Очки, широкая чёрная рубашка, волосы зачесаны назад, у губ — полуулыбка, слишком злая, чтобы быть просто равнодушной. — Ты хотел поговорить? — Ривер прищурился. — Это очень… по-спортивному. Назначать встречи за углом. — Мне не нравится, что ты тут, — сказал Кевин без лишних вступлений. — Не для Джейка. Не для себя. Не для того, что ты называешь «работой». — Тебе не нравится многое, — протянул Ривер, прислоняясь к стене. — Но, судя по последним взглядам, ты всё-таки хочешь кое-что. Или кое-кого. Кевин напрягся, будто мышечная память отозвалась ещё до мысли. Ривер заметил это мгновенно, как всегда. Он умел находить больные места. — Я не знаю, что ты себе придумал, — тихо сказал Кевин, — но ты закончился для него. Твоя власть над ним — тоже. Ты ушёл. Уничтожил. А теперь… что, просто вернулся играть роль? — Я, по крайней мере, знаю, как с ним быть, — спокойно сказал Ривер. — Не с этой твоей дисциплиной, молчаливым героизмом, не с твоим пафосом команды. Знаешь, что он делал, когда плакал? — он медленно наклонился ближе. — Он прижимался ко мне. Он умолял остаться. Он хотел, чтобы я был его домом. И я был. Я знал, где его трогать, чтобы он забывал, как дышать. Кевин резко подался вперёд. Они были почти впритык. — Закрой рот. — Нет. — Губы Ривера изогнулись. — Ты же хочешь услышать всё. Хочешь знать, как он смотрел на меня? Как шептал моё имя, когда кончал в слезах. Это же жжёт тебя изнутри, да? Ты ведь даже не знаешь, как прикасаться к нему. Только строишь из себя героя. Кевин ударил кулаком в стену — рядом с головой Ривера. Словно сигнал, но не удар. Камень под кожей раскололся глухо, но Кевин держал себя. Едва. — Ты отрава, — выдохнул он. — Ты думаешь, что знаешь, что он чувствует, но ты его не слышишь. Ты не умеешь. Джейк умирает, когда ты рядом. Не потому что ты ушёл — а потому что ты продолжаешь возвращаться. — А ты, значит, будешь его спасать? — усмехнулся Ривер. — Как в дешёвом фильме? Или ты просто хочешь трахнуть его, чтобы доказать, что ты тоже не пустое место? Кевин сжал кулак, и впервые в жизни хотел ударить не из-за тренировки или игры. А по-настоящему. Глубоко. Грубо. За Джейка. За каждую каплю боли в его глазах. Но он не ударил. — Знаешь, — сказал он, выпрямляясь, голос стал холодным, ровным, — если я когда-нибудь и дотронусь до него, то только тогда, когда он сам этого захочет. И не чтобы забрать, а чтобы остаться. Ты этого не поймёшь. Ривер выпрямился, в его глазах мелькнуло что-то похожее на злость. Уже не игра. Уже не шоу. — Он всё равно не твой, Дэй. Никогда не будет. Он не умеет любить, только зависеть. — Зависимость проходит, — сказал Кевин. — А ты — нет. Ты остаёшься шрамом. Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. На кухне общежития было темно, лишь слабое освещение от вытяжки и ночной уличный свет через занавеску. Джейк сидел за столом, над которым лежала тень. Одна рука — в гипсе, другая — с кружкой уже остывшего чая. Он даже не заметил, как скрипнула входная дверь, пока не услышал шаги. Тихие, но знакомые. — Я думал, ты на тренировке, — сказал Джейк, не поднимая глаз. — Я был… немного не там, — тихо отозвался Кевин. Он вошёл, медленно, неуверенно, но не остался стоять — подошёл ближе. Сел напротив. Тишина между ними была гулкой, и в этой тишине слышно было всё: как дышит Кевин, как потрескивает дерево стола, как Джейк не решается поднять взгляд. — Ты говорил с ним? — почти шёпотом. — Да, — ответил Кевин. — Лучше бы не говорил. — Он был груб? — Джейк поджал губы. — Он был собой, — хрипло сказал Кевин. — Но, думаю, теперь я понимаю, почему ты… — Почему я разваливаюсь? — горькая усмешка, и Джейк наконец посмотрел на него. — Это не про него. Ну, не только. Это про пустоту, которая осталась, когда всё закончилось. Я сам не знаю, кто я теперь. Понимаешь? Кевин кивнул. Медленно. Почти болезненно. Он тоже знал, каково это — потерять свою идентичность. — Но в одном ты ошибаешься, — сказал он, голос его был мягким, как ещё никогда. — Это не ты разваливаешься. Это ты наконец отпускаешь то, что тебя разрушало. Джейк замер. В глазах блеснуло что-то очень живое. Ресницы дрогнули. — Ты говоришь такие вещи, как будто умеешь утешать, — прошептал он. — Я не умею, — Кевин чуть улыбнулся. — Но я учусь. Пауза. Они оба просто смотрели друг на друга, ни один не двигался. Тишина между ними стала не пустотой — а чем-то плотным. Наполненным электричеством. Кевин медленно потянулся рукой. Неуверенно. Осторожно. Его пальцы едва коснулись запястья Джейка — той руки, что не была в гипсе. Тепло чужой кожи, настоящее и живое. — Мне не всё равно, — сказал он. — Я не знаю, как это назвать. Это не про твою славу. Не про жалость. Просто… когда я тебя вижу, я больше не хочу быть равнодушным. Молчание. Джейк смотрел на него, дыхание спуталось. И вдруг он, не отрывая взгляда, медленно подался вперёд. Его лицо — совсем близко. Их лбы почти коснулись. Кевин не двинулся. Он ждал. Но в последний момент Джейк отстранился. Губы дрожали. — Прости… я не могу. — Всё хорошо, — прошептал Кевин. — Я не жду ничего. — Нет. — Джейк резко встал. — Ты должен это знать. У меня… сейчас — тяжёлая депрессия. Я не очень понимаю, что чувствую. Иногда думаю, что мне просто нужен кто-то, кто заткнёт боль. Что я путаю потребность с чувствами. Кевин поднял глаза. — А если это не путаница? — Тогда я всё равно не готов, — выдохнул Джейк. — И я… не хочу быть тем, кто причинит тебе боль, потому что сам не способен что-то дать. Кевин долго молчал. Потом кивнул. Очень медленно. — Тогда я просто останусь. Рядом. Без ожиданий. Джейк кивнул тоже. Почти с облегчением. Почти с болью. Он ушёл первым. И Кевин остался за столом один, глядя в полумрак, где только что был Джейк. Ночь в общежитии была удивительно тихой. После кухни Джейк ушёл в свою комнату и долго сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Вокруг — его вещи, чемоданы, в углу — нераспакованная коробка с остатками жизни из Лос-Анджелеса. Он смотрел в одну точку, всё ещё чувствуя на запястье тепло руки Кевина. Эта простая, почти дружеская близость — обжигала не хуже поцелуя. Он достал блокнот, полистал. Поле из обрывков песен, стихов, идей — и в каждой из них сквозила одна и та же боль. Он поднял ручку — и не смог писать. Внутри было пусто. Или наоборот — слишком много. На экране телефона мигнуло уведомление. Ривер: «Я всё ещё думаю о тебе. Всегда.» Джейк выключил экран. Без ответа. На другом конце коридора, Кевин лежал на спине, не включая свет. Рядом на подушке лежала влажная тряпка — от боли в виске. Ему казалось, что эмоции впились в него когтями. Всё внутри было расплавлено — но не от гнева. От близости, которую он себе не позволял. Раньше. Стук в дверь. Один. Второй. — Открыто, — бросил Кевин. Вошёл Нил. Босиком, в чёрной футболке и с недопитой бутылкой воды. — Ты в порядке? — спросил он просто. Кевин пожал плечами. — В каком смысле? — В смысле, ты не похож на себя. С кухни дошли слухи, — Нил сел на кровать. — Что между вами с Джейком что-то было. Или почти было. Кевин отвернулся. — Это не твоё дело. — Нет. Но если ты будешь продолжать вести себя, как вулкан перед извержением, мы все взлетим к чёртовой матери. Тишина. — Он что-то значит для тебя? — спокойно. — Да, — прошептал Кевин. — Но я не знаю, кем он может стать. И самое страшное — он тоже не знает. Нил встал. Положил руку ему на плечо. — Тогда не торопи. И не разрушай. Оставь ему пространство. И себе тоже. На кухне осталась недопитая кружка чая. За окном — сверчки, далёкий лай, редкие машины. Внутри здания — тишина, как на грани бури. А на первом этаже, у дверей, кто-то медленно поднимался по ступеням. Фигура — в капюшоне. С сигаретой в пальцах. Ривер Мур, слишком поздно, слишком дерзко, слишком уверенно возвращался — он что-то знал. Что-то чувствовал. И собирался сделать ход. Джейк понял, что не один, ещё до того, как раздался голос. Присутствие в комнате изменилось, воздух потяжелел — знакомо, неприятно, слишком интимно. — Ты скучал, Джейк, — выдохнули ему в ухо, и в следующий миг узкие холодные пальцы легли ему на талию. Он резко обернулся, чуть не вскидывая гипс, но лицо, возникшее в тусклом свете из окна, было слишком знакомым. Ривер. Опять он. Снова. Везде. — Как ты сюда попал? — прошипел Джейк. Его голос был сдавленным, наполненным гневом и страхом. — Пропуск — это дело техники. А у меня было много техники, помнишь? — Ривер усмехнулся, шагнул ближе, прижимая ладонь к стене рядом с головой Джейка. — Хотя, может, ты и забыл, как тебе нравилось, когда я… — его голос стал ниже, шепчущий, почти змеиный, — …вот так брал тебя, у студийных зеркал, а ты весь дрожал, как будто вот-вот развалишься на куски. — Замолчи, — Джейк отступил, но Ривер шагнул за ним, беззастенчиво сокращая дистанцию. — Или ты теперь предпочитаешь суровых парней вроде твоего Кевина? — он вытянул губы в притворной задумчивости. — Хотя, знаешь, он не похож на тех, кто любит тебя по-настоящему. Скорее уж — тех, кто смотрит на тебя как на красивую игрушку. Сладенький клин, вырезанный специально под его руки. Инструмент для разрядки. — Ты ничего не знаешь, — Джейк стиснул кулаки, он дрожал, но не от страха. Он дрожал от ярости, от отвращения. От воспоминаний, которые подступали, как яд. — Правда? — Ривер наклонился ближе, его губы почти касались щеки Джейка. — А мне казалось, ты знаешь, каково это — быть кем-то, кого любят только в постели. Помнишь, как ты скулил, когда я тебя… — Убери от него свои руки! Голос Кевина пронёсся через комнату, как выстрел. Через миг Ривер был уже оттащен, вцепившийся в него Кевин схватил его за ворот и прижал к стене, готовый врезать, но сдержался. Лицо его было белым от ярости, губы сведены в жесткую линию. — Вали отсюда. Немедленно. Пока ты еще можешь ходить. — О, вот он, спаситель, — ухмыльнулся Ривер, поднимая руки в театральной капитуляции. — Похоже, я прервал ваш медовый месяц? Кевин сжал кулаки, но вместо удара резко оттолкнул Ривера к двери. — Ещё раз подойдёшь к нему — я тебя уничтожу. Без камеры. Без протокола. Просто. Ривер выпрямился, бросил последний взгляд на Джейка, в котором было всё — и злоба, и зависимость, и отчаяние. — Он всё равно вернётся ко мне, — прошептал он. — Ты не справишься. Ты — не он. Дверь захлопнулась. Осталась тишина. Кевин стоял, не двигаясь, дыхание тяжёлое. Джейк опустился на кровать, сжав руками виски. — Ты в порядке? — Кевин подошёл, опускаясь перед ним на колени. Его голос звучал иначе — мягко, глухо, по-человечески. Без маски. — Я… не знаю. — Джейк дрожал. — Он был здесь. Он… говорил. Я… ненавижу это. Себя. Его. Всё. Кевин протянул руки, не прикасаясь, просто предложив тепло. — Ты не один. Ты больше не один. И тогда Джейк рухнул ему в объятия. Не со страстью, не с любовью, но с той острой необходимостью, которую испытываешь, когда мир рушится, а кто-то один — остаётся. Кевин держал его крепко, ни слова, ни движения лишнего. — Останься, — прошептал Джейк. — Пожалуйста. Просто… побудь. И не отпускай меня до утра. — Я не уйду.

«Сбивчивым дыханием ты объяснил бесконечность.

Как редко и прекрасно — просто существовать.»