Сжигать дворцы и убегать

      Разговаривать с Императрицей — сложно. Смотреть ей в глаза — тяжело. Вглядываться в женское лицо и узнавать в ней собственную почившую мать — невыносимо. Но Ци Жун пытается не заплакать. Ци Жун напоминает себе, что это слишком реалистичный сон, и слезам здесь не место. Да и закончились они уже, высохли. Осталась только дышащая пустота в сердце и потрескавшиеся воспоминания в черепе.       И разрушающее понимание, что не помнит материнского голоса вовсе.       Ци Жун сжимает скрещенные на груди руки крепче. Сидеть так перед Императрицей — верх неуважения, но свои ощущения княжна ценит больше и потому делает всё, чтобы не дать им выйти на всеобщее обозрение.       Не перед этой женщиной, которая бросила её, хотя клялась сестре, что будет оберегать и растить достойным человеком. — Что-то не так, Жун-эр? — тётка заглядывает в глаза с обманчивым беспокойством. Напускные переживания острыми иглами врезаются в шею. Княжна тяжело сглатывает. — Всё как всегда, тётушка.       Последнее слово собрано изо льда, слезливой обиды и нескончаемой горечи. — Может быть, тебе хочется чего-то? В прошлый раз ты упоминала, что очень хочешь золотую повозку, так может?.. — Не поймите меня неправильно, но Вы чётко обозначили, что моя просьба не соответствует статусу и половой принадлежности.       В прошлый раз Ци Жун повозку фактически угнала, за что после и поплатилась. Чтобы что-то угонять, этим чем-то нужно уметь пользоваться. Она самозабвенно верила, что умеет. Ни разу не прикасаясь к поводьям, правда, умеет.       Сейчас хотелось громко хлопнуть дверью, чтобы скрыть крупицы вспыхнувшего стыда. — Ты начинаешь грубить, Жун-эр. — неуверенно произнесла Императрица, опустив ореховые глаза. — Даже не пыталась. — Мне неудобно об этом спрашивать, но… Твоя служанка выглядит чересчур бледной и забитой. Ты же не?..       Княжна всматривается в лицо напротив внимательнее. На нём — ни одного признака сомнения, которое присутствует в голосе. Вся императорская семья — беспросветные лицемеры. — Зачем спрашивать, если честный ответ не имеет значения? Вы ведь позвали меня для того, чтобы в очередной раз сказать, насколько я плохая? Вы снова хотите намекнуть, что я — сплошное разочарование и позор? Можете не утруждаться, за последние годы я очень хорошо это запомнила.       У Ци Жун нет желания увиливать. Нет сил казаться чуть лучше, чем есть. Всё равно все попытки оказались тщетны. Её все равно оставили.       Мама, ты была не права, когда сказала, что меня будут любить просто за то, что я есть. Как и тебя не любили. — Жун-эр, ты слишком категорична. — Я максимально откровенна.       Ци Жун уже не уверена, хочет ли выслужиться даже перед Се Лянем. Изменит ли это хоть что-то? В прошлый раз она… Только и делала, что пыталась, но к чему это привело?       Оказывается, даже пытаться можно как-то не так. — Сегодня нам не о чем разговаривать, тётушка. Мне нужно поговорить с бледной и забитой служанкой.       Императрица хочет что-то сказать, но молчит. Только смотрит неодобрительно-виновато. Как всегда. Княжна уходит быстро с вопросом, имеет ли вообще что-то смысл.       В конце концов, оберегала и растила достойным человеком Ци Жун себя сама, и ответа на этот вопрос дать ей некому.       Кроме неё самой.

***

      Ци Жун делает глубокий вдох и чувствует единение с окружающим пространством. Она — часть мира. Мир — её часть.       Какой дерьмовый мир у нас, однако.       Перед глазами — малышка Ди, которая в полной тишине готовит парадное одеяние к выходу в свет. Уже на днях в этой тряпке глубокого зелёного цвета Ци Жун будет сидеть на одном из самых лучших зрительских мест.       Или не будет.       Кто знает, может её всё-таки понесёт в восторженную толпу к первым рядам. Как раз туда, где сильная давка. Туда, где её при сильном желании смогут затоптать (большая часть населения посчитает это началом новой белой полосы государства Сяньлэ).       Ци Жун морщится от последней мысли и тихо, как ей кажется, подходит к Ди со спины. В тишине комнаты, однако, аккуратные шаги подобны топоту слона. — Долго ещё колупаться будешь? — фыркает княжна, пристальнее всматриваясь в аккуратные стежки. К такой искусной работе не подкопаешься — служанка знает, что делает. — Эта ничтожная почти закончила. Если княжественная госпожа желает, Ди может продолжить в служебной комнате. — По-твоему, благородному нефриту не хватает гадостного запаха пепла и свиньи?       Ци Жун была готова отстраниться, не ожидая получить хоть какой-то вразумительный ответ. Такой была Ди на самом деле — зашуганной и серой. И княжна к этому не приложила даже малейших усилий. Малышка Ди была такой с самого начала. Ничтожной. — Озера нефритовый простор спорить готов с самими небесами. Но таков ли он на самом деле? — тихо раздалось под самый нос. — Ты сомневаешься? — Эта ничтожная только и способна на то, чтобы сомневаться. — служанка, не поднимая головы, робко улыбнулась, и в этом движении, еле скрытом темными волосами, Ци Жун различила нечто удивительное. — Ты посмела насмехаться надо… мной? — неверяще произнесла княжественная госпожа. Всякое бывало в жизни, но чтобы прямо в лицо, да ещё и так…       Выпрямившись, девушка пригладила волосы, которые тяжестью спадали на спину.       Ей ведь не показалось.       Кривая ухмылка, готовая вот-вот превратиться в жуткий оскал, расцвела на бледных губах. Сейчас, в свете немногочисленных свечей, расставленных, словно по насмешке чего-то свыше, в форме странно-жуткой спирали, почти белое лицо княжны стало казаться ещё более нездоровым. Болотные глаза мгновенно погружали в холодную неприязненную тьму, но перед этим терпеливо ожидали, пока жертва сама приблизится.       Хищно-терпеливо, следя за малейшим движением исколотых смуглых пальцев и подёргиванием тонких плеч. — Не поймите неправильно эту ничтожную… — начала было малышка Ди, не оборачиваясь и сжавшись в жалобный комок. Дрожащий голос совсем не соответствовал тому, что Ци Жун увидела мгновением ранее в чужом взгляде. — Убирайся. — Но… — Убралась немедленно! — крикнула княжна, едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть в служанку первой попавшейся книгой. Липкое разочарование расползалось по горлу подобно следу, оставленному слизняком. Внутреннее неудовлетворение пыталось вырваться из груди хлестким ударом холодной ладони, но Ци Жун его почти успешно сдерживала. — А как же?.. — испуганно пискнула девчонка, подскакивая на ноги и быстро хватая швейные принадлежности и парадное одеяние. — Плевать! С глаз моих исчезла, мерзавка, пока я не спустила тебя с собственного балкона!       Стоило двери захлопнуться, княжна, тяжело дыша, опустилась на стул. На душе стало ещё хуже, чем было до этого. Отвращение становилось всё тошнотворнее.       Но отвращение не только к лицемерной служанке. Отвращение к самой себе.       Потому что служанка была права.       Чертовски права.       И, в самом деле, да наплевать на эту зелёную тряпку! Всё же, похоже, сами Небеса за то, чтобы она отправилась ловить красноглазого поганца на стене, а не смотрела на выступление брата, которое и так видела.       И хотела бы увидеть снова.       Но есть дело важнее. Если получится, то… Она успеет насмотреться на Се Ляня вблизи.       Ци Жун прикрывает глаза и, сама того не замечая, проваливается в беспокойный сон. Когда она вообще спала нормально в последний раз?       Хотя, почему её это волнует. Полноценно спать во сне? Даже не смешно.       В камере темно. Единственное, что видит девушка — грязную солому в углу и собственную руку, прикованную к стене тяжелой цепью. Босые ноги мелко дрожат от холода. Ци Жун толком ничего не видит — только мутная пелена, но, стоит немного приподнять голову, и в поле зрения попадает ярко-красное нечто. — Зачем ты это сделала?! На кой черт?! Могла бы спокойно валить, как сделали все! Неужели это было так сложно?! — незнакомый голос пробивается сквозь толщу чего-то непонятно-вязкого. Он звучит отдаленно, но будто слышится совсем близко одновременно.       Девушка морщится и убирает с лица пряди темных волос, которые давно превратились в омерзительные пакли. Она ничего не говорит. Только непонимающе щурится. — Я же мог прикрыть, а потом сбежать вслед за тобой! Почему так сложно довериться мне?! Неужели я настолько ничтожен в твоих глазах?!       Ци Жун прямо-таки чувствует острую необходимость огрызнуться, но находит в себе силы только кашлянуть. Ещё раз. И опять. Княжна заходится раздирающим горло кашлем и с ужасом смотрит на собственные колени. Бледность резко контрастирует с бордовыми каплями. Свободной рукой она проводит по губам и с нарастающим ужасом смотрит на кровавые разводы. — По-моему… — хрипит затихшему в темноте голосу — …по-моему с меня хват… — Заткнись! Не смей разговаривать! Я сейчас!.. — слышится взбешенный крик вперемешку с яростным звоном металла.       Да что эта падаль себе позволяет?! — думает, а сама не может оторвать взгляд от ладони. Вот только в нём не оказывается более страха — только пустое смирение. Нефритовые искры разбиваются о кроваво-красную реальность, оставляя после себя ощущение беспомощности. И на что вообще надеялась?.. — Посм…мен! Не см.!       Грохот тюремных прутьев смешивается со странными звуками и чьим-то нестерпимым криком. Ей очень хочется закрыть уши, но вторая рука мало того, что неподвижна, так и бесчувственна вовсе.       В глазах всё больше темнеет, и в этой темноте — умиротворение. Такое же уютное, как мамины объятия.       Звуковая какофония усиливается. Ци Жун кривится, пытаясь нырнуть в умиротворение глубже. Там тихо. Но ей что-то усиленно мешает. Кто-то трясет её за плечи, по-свински лапает лицо и орёторетёторёт в самое ухо. Лишь немного девушка приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на лицо этого ублюдка, который мешает окунуться в спокойствие.       Их быстро хочется закрыть обратно, потому что красный ослепляет своими эмоциями.       Опять блядский красный.       Княжна подскакивает в кресле, встряхивая руками. Передёргивает плечами.       Какой же бред.

***

      Ци Жун думает о том, что быть идиотом — легко, а непризнанным гением — чертовски сложно. Разбираться в каллиграфии — тяжело, и потому девушка без зазрения совести причисляет себя к одарённой половине человечества и сама же мысленно хихикает с собственной бездарности.       Вот уж действительно — животное. Ничерта ведь не умеет.       Глаза слипаются под тяжестью захвативших голову размышлений. В жизни Ци Жун не думала столько, сколько за последнее время. Тихий, будто неуверенный стук в дверь, вынуждает обречённо вздохнуть. — Войдите. — видеть девушка никого не хочет.       Если честно, себя бы она тоже была рада не видеть.       Лёгкий скрип, и в комнате будто выглядывает солнце. Тёмные углы перестают кишеть жуткими тварями собственных страхов, ветер за окном уже не кажется таким жутким, а недовольство замолкает где-то в районе левой ключицы.       Ци Жун думает, что сон становится чересчур хорошим, потому что на пороге замирает Се Лянь, которого княжна не видела, кажется, целую вечность. Юноша неуверенно мнется, не решаясь что-либо сказать, а только молча осматривается.       Смотрит куда угодно, только не на неё.       Дыхание перехватывает уже от самого того факта, что вот он — на её территории добровольно.       Или не совсем. — Что же тебя привело ко мне поздним вечером, дорогой венценосный братец? — Ци Жун, я…       Ничего себе. Даже так? А как же сходу высказать очередное недовольство? Чужие слова звучат почти как извинение. Будто если юноша продолжит, где-то непременно прозвучит слово «прости». Но робкая надежда, которая совсем уж тускло горела внутри, тухнет мгновенно. — …я видел тебя на территории Нижнего города, и потому хотел бы знать, что ты там делала. — А ты?       Се Лянь непонимающе всматривается в её глаза. — Что ты забыл в Нижнем городе, братец?       Дышать снова становится сложно. В самом деле, и чего она только хотела? На что надеялась?       Может, цепляться за него — не такой уж необходимый вариант? За что она цепляется? За откровенную нелюбовь? — Я не считаю, что тебе следует это знать, Жун-эр.       Слезы почти готовы сорваться с ресниц. Почти. Дрогнувшие пальцы, сжимающие кисть крепче необходимого, скрыть от ореховых глаз не удается. — Так может…тебе тоже не следует знать, что я там делала?       Ты ведь точно не волновался. — Я волнуюсь о тебе. Это точно не район для девушки, ещё и такой, как ты.       Се Лянь начинает ярко показывать своё недовольство.       Так и хочется спросить, что он имел в виду под «такой, как ты», но Ци Жун произносит совсем другое: — Если тебе больше нечего сказать, лучше уйди.       Девушка и сама удивляется колющему морозу в своем голосе. Нет в нём угодливых и любящих интонаций. Нет во взгляде восторженных звёзд. Нет в пальцах желания вцепиться в чужой рукав и не отпускать.       Есть только проснувшийся холод, которого внутри становится так много, что и самой выдерживать его становится невыносимо. Но безразличие велико. Даже раздражения нет. Горечь исчезла. Исчезло что-то ещё, но она не понимает, что именно. За то родилось нечто совсем уж тёмное. Скользское. Неприязненное. Устроилось под сердцем так, будто для него место и готовилось.       Дверь, как открылась, так и закрылась. Аккуратно и неуверенно. С сомнениями.       Лучше бы ты вообще не приходил.

***

      Хунхун-эр, карабкаясь по облезлой стене какого-то совсем уж потрёпанного борделя, цепляется краем одежды за торчащий металлический кусок непонятно чего и срывается вниз. Ругательствами приходится давиться, ведь прикусить язык оказывается чересчур больно.       Впрочем, ему не привыкать.       По ощущениям, которые довелось по несчастному стечению обстоятельств испытать, мальчишка невольно сравнивает свой язык с игольницей, которую часто видел у соседской старушки на коленях. Доброжелательная с виду соседка часто выходила рано утром во двор и латала всё, что ей натаскивали беспризорники.       Хунхун-эр от них ничем не отличался — пока есть возможность, пользуйся!       От попыток пошевелить языком он отказывается, как только слышит за углом знакомые грубые голоса подростков, от которых удавалось скрываться вполне успешно. Вот только сегодня путь на крышу борделя закрыт, а из переулка деваться толком некуда, поэтому Хунхун-эр растерянно вертит головой по сторонам, прижимая украденное украшение ближе к сердцу.       Такое продашь — столько денег получишь!       Надежда на плотный ужин и, возможно, более менее сносную обувь полыхает в душе подобно огромному костру. И жизнь уже не кажется ничтожной, и дороги уже не такие грязные, и люди вокруг не такие дерьмовые. — Эй, вот он! — кричит один из преследователей, и у Хунхун-эра внезапно сердце ухает куда-то в пятки, потому что деваться действительно оказывается почти некуда. Кроме узкого пролёта между борделем и каким-то питейным заведением, через который даже он, с его-то комплекцией, еле пролезет.       Но выбирать не приходится. Не в бордель же долбиться!       Сорвавшись с места, мальчишка втискивается в узкий проход и сразу чувствует, что положение катастрофично бедственно. Пробираться удаётся с трудом, а подвернутая нога совсем не помогает. Нос чуть ли не трётся о стену, повернуть голову вообще почти невозможно! Зрачок неперевязанного глаза критически сужается. Хунхун-эр прямо слышит, как один из преследователей обходит здание, чтобы сразу его встретить.       Но лучше один спереди, чем два сзади, поэтому мальчишка с большим усилием проталкивается (считай, проползает) по холодному камню и, наконец, вырывается из узкого прохода. Вот только даже шагу не успевает сделать–подвернутую ногу прошивает такая боль, что заорать хочется. Ещё и вкус крови во рту такой солёно-железный, что сглатывать её становится совсем уж тошнотворно. — Попался, гадёныш! — громко звучит сбоку, и Хунхун-эр готов всё-таки ухромать отсюда, но в единственном глазу нещадно темнеет. Грубая хватка на плече вызывает не то ужас, не то смирение, он ещё не определился, но зажмуривается, готовясь принимать удары.       Вот только удар не прилетает.       Может, он просто отключился? Так быстро? Никогда так быстро не было! Может, шум в ушах настолько силён, что только и остаётся слушать собственное тяжёлое дыхание?       Хунхун-эру становится страшно от неизвестности, которая ложится большим куполом на его многострадальную голову.       А потом с удивлением чувствует, как его рывком прижимают к чему-то тёплому, а сквозь шум звучит презрительное: — Вся конюшня на ушах стоит, а вы здесь ребёнка в угол загоняете. Напомните, за что вам платят?       Голос этот низкий, хриплый. Таким голосом впору гвозди забивать или реки замораживать. — Мы как раз возвращались, как вдруг этот поганец мимо пробегает, и — хвать! — спёр украшение прямо из рук!       Преследователь уже не так самоуверен. В его словах Хунхун-эр слышит растерянность и, Небеса, это что, страх? — Так может надо было держать крепче, дерьма ты кусок?       Шум в ушах совсем пропадает, и мальчик неуверенно приоткрывает глаз. И хочет сразу протереть. Преследователь так низко кланяется, что скоро носом земли коснётся.       Плохо.       Хунхун-эр боится поднять голову, хотя очень хочется. — Со своей компанией приблудных шагаете в конюшни. Прямо сейчас. — Да, княжественная госпожа.       Преследователь недоволен, но уходит. Мальчишка удивлённо смотрит ему в спину, теряясь в мыслях, кто сейчас прижимает его к своему боку бледной рукой с длинными ногтями. — Итак, что же ты у них спёр, поганец?       Хунхун-эр и рад бы сказать хоть что-то, но язык не поворачивается. Рука сама тянется за пазуху, откуда он достает нефритовую подвеску в форме дракона и протягивает куда-то вверх, всё ещё не решаясь посмотреть на своего спасителя.       Подвеску из его ладоней забирают, и мальчишка вздрагивает от холода чужих пальцев. В непонятном звуке он различает давящийся смех и чувствует себя ещё страннее, чем до этого.       Что смешного?       Но смотреть нельзя.       Подвеску через некоторое время возвращают, и Хунхун-эр, который уже мысленно готовился к тому, что его добычу прикарманят, теряется окончательно.       Неизвестный человек отстраняется, а после и вовсе скрывается в толпе. Когда мальчишка всё-таки решается поднять голову, видит только темноволосый затылок и зелёный рукав ханьфу, который выглядывает из-под серой накидки.       И чувствует лёгкий запах алкоголя в воздухе, но не знает, принадлежит ли он этому человеку. Может, это с борделя наносит, в самом деле!       Нефритовая подвеска сжимается в ладони крепче. Время ковылять к старику Бао.

***

      Ци Жун хочет убиться головой об стену, когда на неё непонятно откуда вылетает черноволосое грязное нечто, при поверхностном осмотре оказавшееся тем самым дьявольским отродьем.       Только вот княжне сейчас плевать. Она приложилась к бутылке, мило побеседовала с какими-то девицами из борделя и поймала себя на мысли, что демонический выродок не просто дерьмо поганое. Он жалкое дерьмо поганое.       Вообще, Ци Жун хотела отправить оборванца пинком под зад в ту же щель, из которой он вылез, но прогуливающий работу подросток из числа служащих конюшни оказался приятным сюрпризом.       Потому что спёр у неё украшение днём ранее и не признался. Девушка и так хотела наказать слугу десяткой розг, но после сегодняшний картины он так легко не отделается.       На самом деле, на само украшение ей, в общем-то, глубоко насрать, но отыграться на ком-нибудь хотелось. И дьявольский щенок в этом очень помог, потому что наказать одного за два проступка хватит с головой. Не придется подыскивать невиновную жертву.       Ци Жун хихикает себе под нос, ловя лёгкое головокружение. Алкоголь — воистину, вещь! Всё стало таким примитивным, простым и до хохота идиотским.       Девушка с горем пополам добирается до дворца, где её чуть ли не под ручки ведут к покоям. Во взгляде Се Ляня — снова осуждение, и Ци Жун от этого смеётся громко, до болящего горла.       Как же ей насрать!       В собственной комнате тихо и пахнет лотосом. В коем-то веке не сандалом. Княжна хочет позвать малышку Ди, но в последний момент передумывает. Ещё чего.       В собственной комнате, где тихо и пахнет лотосом, а не чёртовым сандалом, Ци Жун готова умереть в гордом одиночестве.

***

      Ци Жун идти на Шествие не хочет. Девушка ждёт, пока все уедут, пока любимая тётушка неодобрительно покачает головой, пока Император пройдет мимо, вовсе её не замечая.       А потом ловит себя на мысли, что хрен с ним, с братом на самом деле. А само Сяньлэ? Как же само Сяньлэ? Нет, оборванца всё-таки нужно хватать за воротник.       Но?.. — Княжественная госпожа… — раздается неуверенно сзади. Ци Жун впивается безразличными глазами в смущённые карие. Служанка переступает с ноги на ногу. — Что-то не так, малышка Ди? — здесь язвительный укол эфемерным мечом. — Озера нефритовый простор, может, и не посоперничает с самими Небесами, но лазурной глади это окажется под силу.       Сначала девушка думает, что служанка мелет какой-то бред, а потом Ци Жун кажется, что земля из-под ног начинает исчезать. Внутри из ниоткуда берется натянутый до предела клубок. Хотя нет, не берется. Он был там всё это время.       Она неверяще поворачивается и выдыхает на грани слышимости: — Что ты… только что сказала?       Девчонка снова тушуется под болотным взглядом, обещающим утопить каждого неугодного, и это раздражает до одури.       Ну давай же. Давай. Повтори. Ты ведь не… ведь не…       Хочется вцепиться ей в плечи, вытрясти из неё слова и какие-то другие эмоции. Те, которые она могла бы испытывать, произнося эти слова. Те, которые Ци Жун отчаянно хотела услышать хоть от кого-то, но и самой себе в этом не признавалась.       На лице княжны — две затягивающих трясины. В них — Смерть в обнимку с Забытьем хлещет приятной сладости вино с названием «желание жить и что-то делать». Но оно заканчивается, и Смерть опечаленно вздыхает, наполняя последние кубки. — Прекрати быть вялой овцой! Хватит блеять себе что-то под нос так, будто тебя сейчас на убой отправят!       Но малышка Ди молчит, потупив глаза. Она крепче сжимает в руках свёрток с непонятным содержимым и поджимает губы.       Да что за манера такая: сказать и молчать, как лазутчик?!       Забытье тоскливо трясет пустым кувшином, и Ци Жун чувствует, как оно нашёптывает Смерти приниматься за её ослабевшую душу. Мурашки ползут по позвоночнику. Руки ослабленно виснут вдоль тела, и княжна готова окончательно потерять опору. Опасно качнулась вбок, но устояла. Пока что. Кажется. Наверное.       Она уже ни в чем не уверена. — Если княжественная госпожа желает… — мягко произносит Ди, а потом резко поднимает голову. В карих глазах — небывалая твёрдость, стопроцентная непоколебимость. И внезапно нелепые веснушки не кажутся уродливыми пятнами, брови не выражают своим изгибом треклятую потребность в сочувствии и защите.       Малышка Ди сама начинает казаться щитом. Ци Жун даже моргает. Ещё раз. И ещё. Смаргивает непрошенные слёзы с ресниц и немного щурится, потому что солнце внезапно решило показаться из-за облаков. — Нефритовый цвет пока не Ваш, но и лазурь Вам не совсем подходит. Вы замерли где-то между. Прекрасный Нефрит будет ожидать Вас в будущем, чтоб раскрыть в полной мере Вашу сущность, но зеленоватая Лазурь останется верной опорой на долгие годы вперёд.       Какой же… какой же…       Ци Жун почувствовала, как в груди поднимается сверхъестественное воодушевление. Оно приятной негой оседает в пальцах и висках. — Какой же… бред ты несёшь. — Но Вы хотели его услышать, княжественная госпожа.       Щеки болят от совершенно детской улыбки. На ногах Ци Жун стоит твёрдо, и это окрыляет. Смерть достает из какого-то угла приторное вино с названием «Надежда». — Ваше одеяние ждёт, госпожа. — малышка Ди кланяется с мягкой улыбкой. Княжна делает уверенный шаг в сторону покоев и чувствует, как девчонка идёт следом.        Шаг в шаг.

***

      Ци Жун смотрит на своё отражение и впервые чувствует, что по-настоящему красива. Сходство с Се Лянем отходит на задний план, ведь впервые замечает, насколько отличия прекрасны. Это и резкость взгляда даже в спокойном состоянии, это и излом бровей острый, это и ехидный изгиб тонких губ.       Это хищная красота, в которой нет места нежности.       Зелёный шёлк с лазурным отливом прилегает к телу настолько приятно, настолько естественно, что княжна начинает задыхаться от того, насколько хорошо себя чувствует. Золотые шпильки с нефритом в тёмных волосах, длинные серьги в ушах и многочисленные украшения на руках могут показаться безобразием, но Ци Жун видит, что это безобразие ей подходит. И это — самое важное.       Добраться до места, где разворачивается главное действо последних лет — легко. Уверенными шагами пройти до своего места — проще простого. Поймать удивлённые взгляды Императрицы и Императора — приятно до одури, и Ци Жун под влиянием хорошего настроения даже слабо улыбается.       Однако, шум раздражает, а взгляд то и дело возвращается к стене, с которой должен полететь оборванец. Вот только княжна приняла тот факт, что это ей не изменить. Она не поймает его. Даже если поймает — полетит следом.       А стена не так уж далеко. Возможно, если взять парочку охранников…       Рискнуть или нет?..       Интуиция внутри говорит — нужно. — Пойду на стену, оттуда лучше видно брата, — говорит, а у самой руки потеют. Неужели она правда попробует? — Но там так много людей! — произносит тётушка. — Может случиться что-то нехорошее. — А охрана мне на что? — Ци Жун хмыкает и направляется к выходу из привилегированной зоны.       Теперь каждый шаг отдаёт покалыванием в ступнях. Ощущения подобны хождению по гвоздям.       Махнув рукой охране, девушка преодолевает многочисленные ступеньки, лавирует между людьми, как ручей между камнями, но чем ближе к месту назначения, тем больше люди расступаются. Ци Жун видит в этом знак Небес, которым перестала верить. Но перебинтованной головы не видно.       Девушка приближается к перилам и смотрит на происходящее на платформе с детским интересом. А потом чувствует на себе чужой взгляд и резко поворачивает голову.       Всего через несколько человек от неё стоит Он и смотрит одним глазом, в котором звёзды залиты немым отчаянием. В нём — мольба о спасении, и у Ци Жун мурашки пробегают по позвоночнику от момента чужой уязвимости.       Неужто поганец действительно решил убиться у всех на глазах, ещё и в такой день? Это так…       Мстительно. Зверёныш, похоже, решил напоследок добавить проблем всем. А как показывают дальнейшие события — проблем будет много.       За молчаливыми переглядками Ци Жун не видит ничего, что происходит вокруг, но вовремя замечает, как неисправные перила, на которые опирается мальчишка, опасно наклоняются в сторону пропасти.       Дзынь!       Ребёнок срывается вниз.       Мир смазывается, и единственное, что видит княжна — собственную ладонь, которая крепко вцепилась в чужое предплечье. Под её ногами — бездна. Вторая рука изо всех сил держится за металлическую балясину, а в голове вертится безжалостное: двоих она не удержит.       Вокруг шум усиливается. Ци Жун прямо-таки слышит взволнованные шепотки, но это тревожит не так сильно, как соскальзывающая рука. — Напрягись, гуй тебя раздери! — кричит мальчишке, а сама следит за тем, как охранники вдвоём хватают её и начинают затаскивать наверх. С трудом, но им это удаётся. Кажется, толпа выдыхает с облегчением. Ци Жун чувствует, как собственное сердце подобно сердцу маленькой птички бьётся в груди. Ей слишком жарко. Мир перед глазами немного расплывается, но девушка всё равно находит взглядом лицо оборванца. — Жизнь нужно беречь, дерьма ты кусок, — бросает хлёстко и отпускает, наконец, чужую руку. Поднимается, отряхивается и готовится уйти, но оказывается остановлена растерянным: — Даже бессмысленную? — Даже самую хреновую.       Ци Жун уходит с мыслью, что в подобный пиздец больше не влезет. Ощущение пустоты под ногами всё ещё слишком реалистично, и потому колени подкашиваются. Но хрупкая надежда на то, что теперь-то всё будет по-другому, начинает гореть немного ярче.

На следующий день Се Лянь притаскивает во дворец побитого оборванца.