Переохлаждение

Несколько лет назад. До апокалипсиса.

      Обычно во сне ты почти всегда оказываешься в контексте. Нет до. Нет никакой предыстории. Максимальное, стопроцентное погружение в ситуацию. Все кажется логичным. И нет никаких сомнений в том, почему ты конкретно здесь оказался. Просто должен был.       В деревенских домах, в которых доводилось побывать Дмитрию, практически вся планировка устроена таким образом, что одно — жилое помещение является и спальней, и гостиной, и кухней со столовой. Пахнет сухоцветами, крепким одеколоном и совсем чуть-чуть свежим мужским потом. Дмитрий плавится от жаркого ощущения, что у него судорогой сводит все внутренности. От этого ощущение в животе завязывается тугой узел, а сердце отбивает быстрый уверенный ритм, заставляя видимо и ощутимо подниматься грудную клетку. Под тонким выданным хозяйкой покрывалом становится невыносимо душно. Дмитрий хочет скинуть его. Дмитрий хочет опустить руку в трусы, чтобы сжать вставший член, но его опережают.       Почему-то ему сложно разлепить глаза, чтобы увидеть того, чьи конкретно губы плотным кольцом прямо сквозь белье обхватывают головку. Посасывают с громким причмокиванием, смакуют влагу, делая ткань еще мокрее, смешивая ее со слюной. Эфемерный образ не четкий. Воображение рисует черные торчащие в разные стороны, как вороньи перья — волосы. Темно-розовые губы и на контрасте нежно-розовый язык, то и дело ненароком их облизывающий. Слишком острые скулы. Слишком наглый взгляд. Шея, которую хочется сдавить рукой, не настолько сильно, чтобы оставить следы или сделать больно, но настолько, чтобы выбить вздох и заставить приоткрыть рот.       Дмитрий громко стонет. Он все-таки открывает глаза. Видит перед собой полоску утреннего света сквозь тонкую занавеску. Видит, как пляшет в воздухе пыль. Смотрит, как мерно вздымается грудь Пашки, спящего на единственной в помещении раскладушке. Во сне он пускает слюну на подушку и смешно подрыгивает ногой, как щенок, который бежит за сахарной косточкой.       Смотрит на пустующее место рядом, и все вдруг складывается в четкую картину. Рука все-таки ныряет под укрывающую его тряпку. Или нет уже никакой тряпки? Только его собственные пальцы, вплетающиеся в мягкие волосы, слегка оттягивая, отстраняя от увлекательного занятия. Чувствует кожей разочарованный вздох. Почему-то ему тяжело опустить взгляд вниз. Столкнуться лицом к лицу со своей грязной, постыдной, такой сладкой фантазией. Фантазией, от которой он буквально сходит с ума. Из-за которой он часто начинает себя ненавидеть.       Внезапное осознание Дмитрием того, что все это нереально, заставляет обстановку вокруг немного поблекнуть. Так бывает, когда ты рушишь собственный сон самостоятельно, когда начинаешь верить в его нереальность, насильно выпихивая себя из него. Чего точно сейчас не хочет Дмитрий. Он прикрывает глаза. Сосредотачивается на ощущениях.       На сжимающих его бедра прохладных пальцах. Пальцах, которые тянут вниз нижнее белье. На звуках, которые наполняют помещение, но от которых все-равно не просыпается Павел. Дима скашивает вбок взгляд. Да и Павла самого больше нет. Никого кроме них двоих. Кроме них?       — Da, bliad`… он с силой толкается в такой гостеприимный горячий влажный рот и опускает взгляд вниз.       Ян смотрит на него из-под влажной черной челки, которая липнет ко лбу, делая его вид по-мальчишески трогательным. От искр в его глазах самого Дмитрия простреливает насквозь из мозга сразу в яйца. Заставляя вскинуть бедра так, что Ян от неожиданности давится, выпускает изо рта член и обиженно сводит брови. Этот Ян ничего не говорит. Но по тому, как он шлепает его по подвздошной мышце, отчего у Дмитрия сводит низ живота еще сильней, он считывает недовольство. Даже во сне Ян умудряется стоять на своем. Быть невыносимым, непослушным, крышесносно-желанным.       — Помедленнее? — он снова возвращает руку на черную макушку. А Ян опускает голову вниз. Дует на влажную головку. Щекочет кончиком языка уретру. Это сон поэтому он не удивляется опыту. Он делает ровно то, что нравится Дмитрию. Сжимает ствол с такой силой, с которой ему нравится. Вытаскивает язык так, чтобы он достал до подбородка, а потом погружает член в рот, чтобы он уперся в небо. Чтобы проскользнул глубже, прямо до горла. Теперь не давится, поглаживая языком снизу. Издает горловые звуки, похожие на урчание. От этого у Дмитрия темнеет перед глазами. Он все-таки позволяет себе надавить на голову, не позволяя отстраниться. Здесь можно. Здесь не нужно слушать совесть. Кто вообще ее придумал? Рудиментарный признак слишком честных людей. Она ему ни к чему. Ни к чему.       — Хороший, вот так да. Можешь ведь еще глубже, а?       Может. Этот Ян может все. Главное не просыпаться.       Яна из сна вырывают хаотичные звуки и натуральный пинок под зад, из-за которого он, неудачно пошевелившись на скрипучей койке, чуть не летит носом в затертый линолеум казарменного пола.       Реакция не подводит. Даже не совсем ориентируясь в пространстве, Ян по-прежнему великолепно владеет своим телом. Каждая мышца, косточка которого рассчитана на то, чтобы действовать в отлаженном механизме. Несмотря на то, что мозг еще не до конца проснулся, он уже успел отреагировать. Спустя пол минуты, уняв сердцебиение из-за резких движений, рассматривая побелку на потолке с одиноко болтающейся на проводе лампочке Ильича, Ян поворачивается на бок, чтобы посмотреть на Павла. Тот храпит как пьяный матрос, с каким-то мультяшным посвистыванием. Он подложил руки под голову, накрылся по уши одеялом и выглядит как дошколенок из букваря. З-здоровый сон. У Яна на него даже злиться не получается. Никто не виноват, что в их части расстояния между койками такое, что можно смело здороваться с соседом за руку по утру, не прикладывая для этого даже особых усилий. А Пашка всегда спит как детеныш тасманского дьявола. Только что слюну в подушку пускает, а не разбрызгивает на боевых товарищей.       Ян смотрит на наручные электронные часы — Дмитрий отдал свои, когда узнал, что тот часто просыпается ночью и не знает даже сколько времени ему не спать, потому что заснуть после пробуждения не получается категорично. Он тогда сказал, что ему все равно на день рождения отец вышлет новые. Не то чтобы Ян поверил, но от подарка не отказался.       Часы показывают полпятого утра. До побудки полтора часа. Не так много. Ян задумчиво гладит металлический ремешок, а потом переводит взгляд вправо. Там, в полутора метрах лежит сам Дмитрий. На спине. С откинутым на пол верблюжьим одеялом. С блестящим от испарины лбом, шеей и грудью. Ян сглатывает ставшую вдруг очень вязкой слюну. Сначала, закрыв глаза, будто его поймали на чем-то запрещенном, а потом, смело распахнув, смотрит ниже. Ниже косых мышц живота. Ниже темной дорожки волос, уходящей к паху, туда, где широкая, наверняка грубоватая ладонь Дмитрия, резко водит вверх-вниз по вставшему члену.       Он же точно спит? Иначе бы услышал возню Яна и остановился. Что ему такое может сниться? Ян немного подается вперед. Практически заваливаясь на разделяющие их койки тумбочку. Старается дышать тише, но воздух из носа выходит все равно с громким звуком. Ему повезло, что они находятся ближе всего к выходу. Дима спит на последней койке, а Ян перед ним. Остальные сослуживцы вторят храпу Павла, и даже не догадываются о том, насколько Ян сейчас близок к тому, чтобы опуститься на колени перед командиром, чтобы если не прикоснуться, то хотя бы получше разглядеть. Из-за полумрака и из-за того, как быстро Дмитрий двигает рукой, посмотреть практически не получается. Ян выхватывает, фотографирует в памяти только влажный слюдяной блеск широкой головки, поджавшиеся яйца и внушительный диаметр.       Прикусывает губу, чтобы не застонать тоже. Возбуждается, как если бы он был облит керосином, а на него кинули зажженную спичку. Сначала обливается холодным потом, а потом его бросает в жар. Он поворачивается на бок, чтобы частично загородить собой обзор. Несмотря на то, что ужасно жарко, все равно накрывает себя по пояс одеялом и только после этого, с иронией отметив то, что совершенно не испытывает ни стыда, ни угрызений совести, опускает руку себе в нижнее белье. Ужасно неудобно, но так можно представить, что это не его рука сейчас настойчиво ласкает.       Он готов поклясться, что чувствует тяжелый мускусный запах. Что Дима будто даже пахнуть начинает интенсивнее. Он бы, наверное, все сейчас отдал, чтобы уткнуться носом в ямочку между ключиц. Чтобы вдохнуть его запах. Или бы опустился ниже. Он прикусывает губы, стараясь сдержать стон от непрошеных фантазий.       Сам Дмитрий наверняка не его хотел бы видеть в своих особенных снах. От этого во рту становится кисло, а на душе погано. Ян гонит от себя дурные мысли, стараясь сосредоточиться на том, что видит перед глазами, стараясь сосредоточиться на собственных ощущениях.       Дмитрий чувствует, что не продержится долго. Низ живота напрягается будто каменный, он сам видит проступившие на нем вены. Чувствует, как не хватает воздуха. Как разрядка маячит где-то на периферии, но никак не может наступить. Из глаз Яна непроизвольно текут слезы, и от этого они становятся почти ярко-зелеными. Слипшиеся стрелки ресниц выглядят настолько ахуенно, что Дмитрий проводит по его веку большим пальцем, отчего Ян забавно щурится. В этот момент помимо практически разрывающего его на части вожделения, он чувствует дикую нежность. От которой сжимается сердце. Он понимает, что это все — не просто выдумка больной фантазии. Не просто животная похоть. Нечто большее.       Толкается сильнее в послушный расслабленный рот — он готов написать о нем собрание сочинений в нескольких томах, а когда понимает, что вот-вот кончит, оттягивает назад за волосы и смотрит, как вязкая белая струя покрывает высунутый язык. Как часть попадает на зареванные щеки, на распухшие губы.       — Яяяян, сука, — вырывается громким хриплым шепотом.       И именно в этот момент в реальности в ночной казарме под звук собственного тяжелого дыхания, под храп товарищей, Ян спускает себе в кулак от взорвавшегося в голове осознания. Его оглушает. Он быстро накрывается практически с головой. Обливается потом. Вытирает об простыню руку. Старается не дышать. Слышит, как возится Дмитрий. Как тот матерится. Как встает с постели и куда-то уходит. Часы показывают десять минут шестого. До побудки пятьдесят минут.

***

      Утренние процедуры в армии — то, что Ян всегда не особо любил. Толпа голых мужиков, борющаяся за место под практически ледяным душем. Запах несвежих носков, портянок и прочих биологических запахов. От этого у него всегда неуловимо портилось на полдня настроение, но сегодня его положительный настрой не смог бы испортить никто. Он загадочно улыбался от уха до уха, как-только открыл глаза. Первым бодро поднялся. Не менее бодро оделся. Успел даже шуточно потолкаться с Павлом, после того как тот подколол его за «улыбку маньяка в шизофазии».       Единственный, кто все это не разделял, был Дмитрий. Над тем словно сгустилась черная туча, которая в любое время могла разразиться грозой. Он старался не смотреть в глаза ни Яну, ни Паше. Сведенные брови. Поджатые губы. Скрещенные на груди руки. Типичный Дмитрий, вставший не с той ноги.       Чем дольше Ян смотрел на него, тем больше у него повышалось настроение. Он прекрасно помнил, что произошло несколько часов назад, и теперь-то, когда он знал о чем тот грезит по ночам, командир точно от него никуда не денется.       Он пошел в душ первым, рассчитывая отстреляться как можно быстрее. Занял самую крайнюю кабинку. Холодные струи хлынули с потолка, но Ян даже не поморщился. Растираясь мылом, он не заметил, как к нему присоединились несколько парней из соседней роты. Он даже не знал их по именам, но они периодически бросали на него странные взгляды в столовке, на тренировках, на плацу.       Несмотря на то, что неуставные отношения не были такой уж редкостью, сам Ян никогда не был в этом заинтересован по своим определенным хмурым и принципиальным причинам.       Быстро смывая пену, отфыркиваясь от воды, попадающий в нос и рот, Ян как пес стряхнул воду с волос и закрутил кран. Стоять, светить задницей перед левыми мужиками дольше положенного не было никакого желания.       — Эй, ты че, уже все? Никак нас застеснялся. Иен, кажется?       Самый мелкий, Яну достающий до плеча, но, похоже, самый авторитетный в коллективе вышел вперед, загораживая мокрому Яну выход к скамейкам, на котором была его одежда.       — Ян.       Поправляет, не желая дальше продолжать диалог. Делает шаг вперед, но теперь из-за спины мелкого плоскозадого утырка выходят еще двое. Намного здоровее.       — Дайте пройти, — он кладет руку на плечо заводиле и отодвигает его в сторону. Тот явно не планирует так заканчивать диалог, а от бесцеремонности движения Яна его и вовсе начинает потряхивать как маленькую чихушаку.       — Ты че, бля, самый умный? Ходишь жопой крутишь, лыбишься всем подряд и думаешь, тебе за это не будет ниче? Пидор.       Мелкий плюет ему под ноги. Ян медленно разворачивается. Он сжимает кулаки, и действует быстро. Слишком быстро чтобы его противники успели что-то сообразить, сразу бьет в скулу парню справа, который кажется наиболее здоровым. Тот хватается за лицо и с рыком двигается на него. Ян кидается в сторону. Драка в душе — не лучшая идея. Можно расшибить голову. Нужно просто выскочить в коридор, а там до его казармы не так далеко.       Он не успевает сделать несколько шагов, как его прижимают к стенке. Двое держат за руки, третий вжимает лбом в кафель, оттягивает за волосы и бьет лицом об него. У Яна на секунду темнеет в глазах, а потом он чувствует, как по носоглотке прямо в рот начинает течь кровь. Кровь также течет из ноздрей пачкая кафель.       — А надо было всего-то быть чутка посговорчивей, — они все в одежде в отличие от Яна, он дергается, но справиться с тремя довольно сложно. Ян слышит, как расстегивается пряжка чьего-то ремня, и начинает уже громко рычать. Пихает ногой назад, не успевая никого задеть. Его с силой бьют по заднице.       — Отпусти сука, по-хорошему прошу, — он не узнает свой голос.       — Держи его, Коля, — Ян дергается так, что ему кажется, еще чуть-чуть, и порвутся жилы на руках.       А потом слышит глухие удары. Как если разбивать яичную скорлупу об стол. Его резко отпускают. Он поворачивается, готовый бить.       Видит взбешенного Дмитрия, который с ревом кулаками месит самого здорового из парней. Как бьет его об перегородку, и кажется, что сейчас в разные стороны полетят осколки плитки. Откидывает в сторону. Тот как мешок с дерьмом падает на пол. Мелкий подскакивает к Дмитрию, поднимая вверх руку в знак капитуляции.       — Шалаву свою защищаешь? Брось, тут же все общее.       У Дмитрия темнеет в глазах. Ему кажется, он просто закрывает глаза, а потом открывает и оказывается на скользком полу, отхаркиваясь кровью и соплями. Верхняя губа онемела. Он ведет ладонью по лицу, чувствует, что она неестественно распухла. Поднимается на локтях и ищет взглядом Яна. Тот носком сапога бьет по челюсти бессознательно лежащего Николая. Паша трясет его за плечи (откуда он успел взяться), у него все лицо как бифштекс по-татарски.       — Дима! Дима! Еб твою мать, вставай!       Он отталкивает руку, кое-как поднимается на ноги. Делает рывок к Яну, обнимая за талию, пытается оттащить. Тот отталкивает его в сторону. Ян действует уже на автомате.       — Stirb! Stirb! Du Schlampe, stirb!       В руке Николая зажат нож. Дмитрий понимает, что его порванная кофта вся насквозь пропиталась кровью. Левое плечо украшает глубокая резаная рана. Лицо жжет. Он с трудом держится на ногах. Ян уже в брюках, подлетает к нему:       — Он тебя порезал. Дима, надо в мед часть, срочно!       Пашка сидит на корточках и кладет руку на шею Николаю.       — У него пульса нет, Дмитрий. У него, блядь, нет пульса.