Изнутри

      Перемирие продлится ровно столько, сколько нужно, чтобы перевязать раны и зарядить обоймы. Команды разбрелись по углам, как побитые звери по конурам. Воздух на базе пропитался запахом пороха, пота, крови и чего-то кислого, будто сама атмосфера сгнила от ужаса смерти и горького ожидания ошибки.       Инженер, безнадежно вздохнув, согласился еще раз проверить респавн на исправность. Миша сидел отдельно от всех, вдумчиво полируя свои пулемёты. Скаута в последний раз видели с вражеским Снайпером, после чего он так и не появлялся. Снайпер и Демоман сидели в дальнем углу базы, прислонившись к стене с облупившейся краской на кривых досках. Между ними стояла бутылка самогона, которую Демо стащил с полок операционной — жидкость в ней была мутной, с осадком, похожим на пепел.       — Левее, — наблюдая за беспомощным товарищем, бросил Демо. Снайпер водил рукой по полу, слепые глаза за грязной повязкой судорожно дергались. Шотландец вздохнул, сунул ему емкость в сухую ладонь. Снайпер хрипло рассмеялся, отпил и скривился:       — После всего этого… Смог бы ты вернуться к мирной жизни? Пасти овец, пить пиво в пабе…       — Пабы сожгли, овец съели, — Демо потянулся за бутылкой, но промахнулся. Его рука дрожала. — Как сказал бы Солдат, чёрт бы его побрал, “Война — это просто предварительный нагрев для барбекю!”. Только теперь все мы на гриле.       Он замолчал, глотнул, пытаясь смыть ком в горле. Тело Джейна Доу закопали прямо на выходе из базы, сразу после очередного отчаянного “эксперимента” Медика. Все знали, что возвращать к жизни и изувечивать труп без его согласия уже бессмысленно, но не говорили вслух.       — А где, кстати, наш добрый доктор? — Демо хлопнул Снайпера по колену. — Должен же был и твою печенку вправить. Или твои… Что там у тебя?       Снайпер снял повязку, показав мутные зрачки. Если бы он потерял зрение на гражданке, было бы не так обидно, ведь теперь из последних образов остались только простреленные головы озверевших мужиков.       — Я караулил его дверь, как только ты вышел. Ни смеха, ни воплей. Уже часов пять. Не похоже на него.       — Миша! — Демо крикнул в пустоту, и через мгновение тяжёлые шаги эхом отозвались в коридоре. Пулемётчик возник в дверях, его широкая тень накрыла обоих.       — Чего? — буркнул он, но в голосе не было привычной неприветливости.       — Сходи к Медику. Проведай, — Демо бросил ему флягу. — Возьми это. На случай, если… ну, ты понял.       Миша посмотрел на флягу, потом в сторону коридора, ведущего вниз по лестнице прямо в лабораторию. Его лицо оставалось каменным, но пальцы сжали заляпанный металл так, что он чуть не прогнулся.       — Доктор просто устал. — пробурчал Пулемётчик, словно пытаясь убедить себя.       — Сильно устал, — поправил Снайпер, накидывая обратно повязку.

***

      Миша смотрел на него, пытаясь понять. Его мозг, привыкший к простым и ясным вещам — к пулемёту, к бою, к друзьям, — отказывался воспринимать этот бред. На полу валялся Людвиг, его Людвиг, перекрученный в ремнях, словно выброшенный. Он глотнул противной жижи из фляги, сделал шаг вперёд. Широкая ладонь осторожно легла на плечо забитого в угол Медика. Тот вздрогнул, словно от прикосновения к раскаленной стали, звякнув застежкой на затылке о кафель. Грубые пальцы нащупали пряжку на груди. Металл был липким от крови, но Миша дёрнул — замок щёлкнул, освобождая руки Людвига. Тот обмяк, как тряпичная кукла, потом внезапно вцепился в Мишу, прижавшись лицом к его жилету, во влажной от сбившегося дыхания маске.       — Insolent… — выдавил из себя Медик.       — Всё хорошо. Прости, — прошептал Миша, его голос был глухим, но искренним. Он не до конца понимал, за что извинялся. Но почему-то в груди осело чувство вины. И всё же, он не решался снимать с него маску. Неужели он сам себя заковал?       — Was habe ich getan? — забормотал он, тряся головой, будто отвечая на неозвученный вопрос— Ich war erschöpft... Ich war erschöpft, wir alle...       — Людвиг, посмотри на меня, — Миша говорил медленно, почти медитативно, пытаясь вернуть его в реальность. — Ты не один. Я здесь. Я всегда здесь.       Медик поднял голову. Он смотрел на Мишу, но, казалось, что видит что-то далёкое, что-то за пределами этой комнаты, за пределами этого мира. Его лицо исказилось, смесь радости и гримасы боли, и он обвил Мишу руками, цепляясь, как утопающий.       — Миша... — его голос был тихим, почти детским. — Du bist immer so ehrlich... всегда рядом...       — Danke, Danke, Danke... — он повторял, как мантру, его голос дрожал, переходя от смешков к плачу и обратно. — Ты всегда так добр ко мне... Stets...       Миша не сопротивлялся. Его тело напряглось, но он не оттолкнул Людвига. Вместо этого он обнял его, крепко, почти болезненно, чувствуя, как тот дрожит, как его сердце бьется в бешеном ритме. Они опустились на пол, среди осколков стекла и луж крови.       — Ich möchte auch mit dir ehrlich sein, — прошептал Медик, его губы пытались найти чужое ухо, дыхание было горячим, почти обжигающим. Но вместо этого он беспомощно упирался в шею, царапая кожу грубыми нитями на швах намордника.       Его руки скользили по Мишиному телу, то лаская, то терзая, как будто он не мог решить — то ли сожрать его, то ли вскрыть, то ли любить до самого конца. Миша закрыл глаза. Его мысли были тяжелыми, как свинец.       — Погоди, Герберт. Я тебя не понимаю. Пожалуйста, объясни, что случилось? — Миша аккуратно придержал его запястья, чувствуя, как кости дрожат под кожей. Он взглянул на Пиро, тот лежал на столе, словно обыденный предмет интерьера. Медик обернулся вслед за ним и в его глазах сверкнул недобрый огонек надежды.       — Er war schon tot... — он указал на тело, голос сдался и перешел на шепот. — Ich habe nur... geteilt. Für alle. Чтобы никто не болел…       Миша нахмурился. Слова Медика тонули в немецком гортанном шелесте, растворяя мысли в разъедающем речь бреде.       — Хорошо, — Миша поднялся, не отпуская его руку. Медик замялся, безостановочно глядя на него, но тоже встал, медленно выпрямляясь в свою естественную безупречную осанку. — Сейчас уберем. Все уберем.       — Nein! — крикнул он, вырываясь из хватки Пулемётчика. Он схватил ближайший скальпель, прижимая лезвие к своей шее. — Es ist zu spät... Du verstehst nicht...       Миша замер. Его глаза сузились — не от страха, а от усталости. Что-то внутри упало, коснулось дна, провалилось пропадом. Он медленно подошел, вынул орудие пыток из дрожащих пальцев Медика и бросил его в угол.       — Пойдём. — сказал он твердо, обхватив Людвига за плечи. — Здесь больше ничего нет.       — Insolent…       Медик позволил себя вести, но его губы так и шептали что-то на немецком — обрывки фраз о бессмертии, страхе, органах, разложенных по живым банкам. Миша молчал. Он знал, что не поймёт. Но иногда достаточно просто быть рядом — даже если тот, кого ты защищаешь, уже давно не человек.